Он смотрел на это вытянутое лицо с высокомерным носом, его нервозную походку; горлышко разбитой в какой-то драке бутылки оставило глубокий след на левой щеке Джеральда. Сквозь густые заросли неопрятной бороды на его лице сверкали крупные жёлтые зубы, которые хотелось выбить, но в последнее время Джастин был вынужден всегда быть благоразумным, ради женщин своей семьи. Видя, сколь сильно его отец отравляет жизнь родных, Джастин постепенно приучал себя к мысли, что он находится в состоянии ожидания, и какое-нибудь непредвиденное событие выведет его из затруднения, и всё образуется, но самым непредсказуемым образом. Но воспламенённый самой жгучей озлобленностью, Джеральд был обращён только в себя, и ни один физический жест не был способен пробудить его помутневшее сознание от пьяной летаргии.
Его раздражённое неприятие жизни доросло до такой степени, что у плантатора появилась привычка выпивать намного больше, чем это было бы нужно даже самому невменяемому алкоголику: несчастный бездельник, пустивший отведённый ему срок по ветру, вместилище разложившихся иллюзий, готовый плутать в пучине непроглядной тьмы, пока его силы не исчерпаются. Он был невыносим, особенно по утрам и вечерам, между очередными погружениями в пучину беспамятства. Утром он разгуливал по дому в своей ночной сорочке, словно дряхлый гном, и разгонял Меган и Женевьев метлой, пока девушки не уходили во двор, забрав с собой ребёнка.
После второй, от силы третьей рюмки Джеральд пускался в воспоминания, всегда посвящённые дорогому его сердцу Джеффу и былой роскошной, до того как они обанкротились и началась война, жизни. Разве мог Джастин позволить себе молча выслушивать эту ахинею, сотканную из нитей его опьянённого, мутного и воспалившегося сознания?
Он перебрался в заброшенное поселение их бывших рабов — разнёсшихся по штату, как птицы по небу, подгоняемые грозой и политическими катаклизмами, будто бы боялись, что южная земля, на которой укоренилась их жизнь и исчезла их воля, вскоре откроет свою пасть и одним зевком проглотит их всех до последнего. Север прельщал негров обещанной свободой, но теперь они были вынуждены работать на своих освободителей. Вашингтон, потирая живот, разминает пальцы — столица противника голодно облизывает губы, смачивая горло кровью конфедератов перед предстоящей трапезой. Джастин чувствует это в воздухе. Он видит приближающийся конец своей страны в блеске молний, которые бороздами расплавленного серебра падают на жёлтые поля, но вокруг него была глухая пустота: гром не гремел, но большие синие молнии сверкали беспрестанно. Ему не нужно было быть провидцем или заглядывать в газету с новостями, чтобы понять — близится час, когда решится судьба Конфедерации. Джастин не знает к чему готовиться, а потому просто ждёт, когда разразится настоящая буря.
Земля временами грохочет, обращая в прах города и открывая новые смертельные раны где-то в далёких землях севера, там, куда Джастин не может взглянуть, не увидев перед собой призрачное видение.
Дробясь, сеется свет, и сквозь северные широты, поглощая его разум, возносит через горы, поля и леса к чудовищному гарнизону, где в знакомых стенах стоят знакомые книги, витает знакомый запах сигаретного дыма, и знакомый до боли в пальцах чужестранец, чья жизнь была неразрывно связана с войной, спокойно сидит за своим столом и, улыбаясь, что-то говорит ему. Бесчисленные истории, военные байки, пошлые шутки, незлобные упрёки и насмешки, каждый его шаг оставляет кровавый след, любое прикосновение дарит шелковистую, незримую форму блаженства.
Каждый раз при мыслях об Алексе в голове у Джастина возникают обрывочные и фрагментарные переживания, эмоции, испытываемые рядом с ним. Он вглядывается в горизонт и видит, как каждая чёрточка в облике Алекса воссоздаётся в его памяти; Александр Эллингтон вырастает перед ним из воздуха и света, достигая пароксизма таинственной страсти, и незаметно переходит в скорбный плач, внезапно взрываясь пронзительным звуком пламенного воя неба. Когда над Остином висят грозовые тучи, то свет рассеивается, как и этот призрачный, неуловимый туман его видений, унося с собой родные хризолитовые глаза и огрубевшие от эфеса сабли руки, и Джастин опять изнывает в мечтах о потерянном и недостижимом.
Каждый вечер он приходит в рощу и считает шаги по заросшей тропинке, пока ноги сами не поднимают его на небольшой холм, где он наконец-то ощущает себя вне всяких отношений с посторонними мыслями, даже самыми насущными. И всё-таки Джастин сознает, что всё, о чём ему было ведомо — лишь картинка, выдуманная его же умом, порождённая памятью. Наваждения улетучиваются, когда он покидает место, где предавался мысленному созерцанию исчезнувшего в неизвестности любовника, и неторопливо возвращается домой. Улетучиваются, но не исчезают насовсем. Их дух остаётся, сохраняется в нём, неведомо в каких потаённых закоулках его души, чтобы вечером вернуться, как вышколенные слуги, и снова явить перед его взором бледную иллюзию того волшебного сияния, которое принёс ему Алекс. Джастин помнил волну восторга, захлестнувшую его, когда он впервые в жизни познал вкус настоящего наслаждения — забытья любви.
Сейчас он ясно понимал свою ошибку — несказанные слова с простой истиной, и он просто сгорал заживо, утопая в мечтах о том, как снова увидит любимое лицо: раскрасневшееся, горячее, гневное и полное страстного желания. Красота Александра была дикой, одержимой терпкой похотью, которой Джастин был сражён; он захлёбывался, эта сила рвала ему горло, и он, как умирающий, хрипел, глядя в пасмурное небо, посмевшее забрать у него призрак его сердца.
Грозовые сполохи над тёмной рощей, ливень над старым погостом деревушки Сидар Крик, красный круг солнца, медленно закатывающегося за горизонт, светлый серп луны, выглянувшей из-за тучи, бледное мерцание огней города вдалеке — не могли вернуть ему утраченного любовника, но каждый день забирали его покой.
Джастин снова и снова бесцельно бродил мимо искривлённых, поросших мхами и лишайниками деревьев, под которыми когда-то располагалась беседка его матери, и даже сам воздух теперь казался ему иным. Он был пропитан отравой войны, болью от утраты брата, отчаянной борьбой этой земли с завоевателями, которые сожгли половину Остина, когда Оклахомская армия уступила натиску войск Алана Эллингтона.
Джастин вспоминал, как когда-то, сотню лет назад, когда только прибывшие в Эскадрон, ещё не получив распределения, они с Гейтом высмеивали утончённых юношей в светлых мундирах, столь женственных, что молодым плантаторам сразу стало понятно — оклахомцы, наверняка, станут пушечным мясом в первый же месяц войны. Но теперь, осознавая, что эти самые изнеженные мальчишки спасали его родной край, всеми силами удерживая армию северян — лейтенант испытывал ужасное омерзение к своему больному высокомерию.
Неизвестно, что мучительнее — чтобы кровь уходила капля за каплей, спешно покидая израненное тело, как крысы — тонущий в тёмных холодных водах затопленного корабль, или чтобы сознание угасало, мысль за мыслью, захлёбываясь невысказанной болью.
— Шерри хочет тебя увидеть, — голос Женевьев раздался одновременно с очередным всполохом молнии, но Джастин, не оборачиваясь, как завороженный смотрит на горизонт, который мокрыми бумажными полосами липнет к веткам густого леса.
Если вслушаться в эту гулкую тишину, привыкнуть к ней, то можно различить и трепетный шелест листочков в соседней ольховой роще, и тихое бормотание тростника у реки Сидар. Он не хочет слышать посторонних звуков, тем более человеческую речь, которая утомляет его и внушает смутное раздражение.
Джастин неопределённо пожимает плечами и отвечает не глядя:
— Я подойду через час. Это срочно?
— Да. Сегодня Меган была на почте, тебе письмо с северного фронта, — Женевьев подняла голову к небу, словно ожидая скорого удара дождевых пуль, но всё было тихо.
— От кого пришло письмо? — в опилках своего разума и осколках своих воспоминаний Джастин пытался припомнить, кто бы мог знать его адрес из тех, кого занесло на Север, и таких людей, при всех своих мысленных потугах, он не мог вспомнить.