«Костерман читал моё личное дело, но он мёртв, Стив, лучший друг — мёртв, Норман, когда-то интересовавшийся — мёртв, Маррей — пропал без вести, но даже если и предположить, что он жив, адреса Дерек не знал. Алекс? О, Боже, прошу тебя, сделай так, чтобы это был он…»
Джастин вздрогнул, и ему показалось, что размашистый удар молнии прошёлся через его нутро, но из его челюстей не раздалось ни звука.
— Не указано, мы не вскрывали конверт, — ответила Женевьев, и Джастин, не сдерживая себя, схватил девушку за руку, изумлённо вглядываясь в её лицо.
Такая надменная, выточенная, будто статуэтка, разве могла она вообразить себе, что в этот момент человека напротив неё гложет неуверенность, и вырывает из пучин страха невыразимая надежда, что капитан нашёл его.
— Там что-то важное, не так ли? — опешив от такой резкой перемены всегда хладнокровно держащегося Джастина, спрашивает Женевьев, и её любопытство становится невообразимым.
Вид у неё такой, будто Господь только что снизошёл к ней, но слова её, безукоризненные и отталкивающие как проказа, заискивающие, мягкие, но скользкие, вырывают Джастина из немого оцепенения.
— Я не знаю. Возможно, — выдавливает из себя он, и чувство такое, будто его внутренности развесили на колючей проволоке. — Хорошо, идём прямо сейчас.
Пока они шли по полю, Джастин старался ни о чём не думать, но мысли, таящие в себе столько энергии, так глубоко тревожащие его, заставляли взгляд рассеяно скользить по холмам, словно бы ища у родной земли поддержку, безмолвное одобрение. Ему представлялся невыносимым этот ограниченный мирок, устанавливающий пределы и загоняющий в рамки. Душа встрепенулась, а по телу проскользнула дрожь: она была одновременно и протестом, и попыткой обойти хлынувшие мутным потоком сомнения, грозившие затопить источник духа. Первая мысль, посетившая его при известии о письме, превратилась в абстракцию, безумную фигуру, потому что Джастин понимал — Алекс затаился, исчез, спасая свою жизнь, и с его стороны было бы неразумно присылать письмо, так как в этом случае возрастал шанс быть пойманным.
Вот что занимало мысли Джастина, пока они шли к дому — он непрестанно думал, что могло бы произойти, если письмо действительно от Алекса, на что он безумно надеялся, не слушая доводов здравого рассудка.
Когда они вошли в дом, Джастин сразу увидел Меган, которая забавлялась с Хлоей, показывая девочке, как делать мотанку. Мать сидела у стола, и в её неподвижной фигуре застыло что-то стремительное, изящное, сильное, хотя рука довольно лениво откладывает спицы и клубок, а губы кажутся тонкими и сухими, когда она, улыбнувшись, поднимается и обнимает Джастина.
— Ты не заходил два дня, Джей, дорогой, я же волнуюсь, — сказала Шерри с теплотой, свидетельствующей, что в её настроениях, несмотря на трудности бытия, случаются позитивные перемены, и причина тому — любимое лицо сына.
— Прости, много работы, — глухо ответил он, не зная, что ещё сказать в своё оправдание.
В этой прокопчённой комнате, с жалкой мебелью и изношенной утварью, странно было видеть на столе белый конверт, такой свежий и чистый, что он кинулся в глаза, как только Джастин очутился на пороге, словно магнитом притягивая к себе. Он посмотрел на радостное и светлое лицо матери, ровным огнём заливающее тёмный мир вокруг, и увидел плохо спрятанное за мягкими чертами, опасливое, вопросительное мерцание беспокойных глаз, в глубине которых стучала её тёмная мысль. Озабоченно опустив брови, Шерри обеспокоенно спросила:
— Дорогой, кто может знать, что ты здесь? Ты понимаешь, что будет, если тебя найдут … — задыхаясь, произнося слова с напряжением, она продолжала, прерывая речь длинными паузами бессилия:
— Скажи, ты во что-то ввязался на Севере? Может, ты хочешь сказать мне что-то? О, дорогой, я всё пойму.
Поглаживая её сухую руку своей тёплой ладонью, Джастин вздрагивающим голосом сказал:
— Мама, я тебя прошу, успокойся. Я не представляю, кто бы это мог быть, дай мне минуту.
Джастин взял со стола конверт и, задумчиво прикусив губу, покрутил его в руках, ощупывая плотную качественную бумагу — такую, в которой не пишут обычные солдаты с фронта, а отправляют любимым открытки на праздники офицеры. Чувствуя под пальцами этот знак отличия, Джастин воскресал для жизни, омытый и оживлённый горячею кровью, ударившей в голову, при мысли, что это письмо от его северного офицера.
«Я бы отдал любой миг самого наивысшего блаженства и бессмертие собственной души, если бы мне представился шанс снова взглянуть на тебя, Алекс».
На конверте значился короткий адрес, написанный мелким почерком, и в нерешительности глядя на строки, Джастин ощущает, как внешний мир, который всё сильнее тревожит его восприятие, пропускает через сознание осязаемые нити навязчивого страха, с изнуряющим постоянством навещающего голову. Он видит за окном облака, холмы, качающиеся под ветром деревья, но ближе всего перед его взглядом маячит дрожащая в руках бумага, и Джастин понимает, что строки эти, хоть и выведены знакомым почерком, но всё же не принадлежат руке капитана.
Джастин верил в то, что рука эта, по природе своей, глубоко отлична от всего остального мира, который внедряется в его сознание, но когда птица садится на ветку ели, когда муха кружит над столешницей — он не чувствует того тайного знака, который Алекс вложил бы в эти строки, будь он адресантом. Если бы энергия рук Алекса была сейчас сосредоточена в руках Джастина, то внешний мир стал бы не более чем миражом, который исчезнет по первому же приказу, но письмо было не от Эллингтона. Джастин почувствовал это так явно, что ему стало физически плохо.
Джастин открыл конверт и дрожащими от напряжения пальцами вытащил двести долларов, вложенных внутрь, не отрывая взгляда от нескольких коротких строк в письме, чувствуя, как сердце пропустило удар, а перед глазами всё поплыло. Однотонный хриплый шёпот наполнил комнату, беспомощно сползая по шершавым стенам, когда Джастин измученно выдохнул слова застывшим за спиной женщинам:
— С наилучшими пожеланиями, в ожидании скорой встречи. Кристофер Э́ндрю Гейт.
«Алекс, где ты? Ты всё так же далеко от меня, или тебя уже нет в живых? Почему я не чувствую тебя…»
Широко открыв рот, он поднял голову вверх, чтобы загнать обратно болезненный стон, грозившийся сорваться с губ, а руку с зажатыми купюрами протянул назад, и Шерри медленно забрала из разжавшихся пальцев деньги, со слезами радости глядя на улыбающуюся Женевьев.
— Джастин, это же великолепно! Мы можем спокойно жить больше месяца, ни в чём себе не отказывая! — тронутая таким поступком до глубины души, Шерри молча смотрела на деньги, в то время как Женевьев оживлённо заметалась по комнате, благодаря Кристофера с искренней сердечностью. — Меган, мы едем в город! Нужно составить список того, что нам необходимо…
Шерри улыбалась, проникновенно морща лоб и с многозначительностью сжимая в руках причину всеобщей радости, полностью счастливая среди всех этих тягостных несовершенств, однако она так и не проронила ни слова. Джастин мельком посмотрел на Женевьев, которая, отворив дверь, впустила в комнату свежий летний воздух. Она была уже не та: больше не было в чертах надменности, казалась будто бы не так бледна и не так холодна, но стоило ей взглянуть на застывшего у стола Джастина, как улыбка резко померкла, с не меньшим волнением переведя взгляд на Шерри, которая недоумённо спросила сына:
— Джастин, что с тобой? Тебе нехорошо?
Джастин не мог шевельнуться, словно боясь развалиться от любого движения, и тут голос матери ворвался внутрь, точно его ударили по голове. Он бессильно опустился на колени, закрыл лицо руками и глухо застонал.
Шерри медленно дотронулась до его плеча и, сдерживая дыхание, смотрела в лицо Джастина, который судорожным и сильным движением шеи запрокинул голову и громко сказал:
— Не могу больше!.. Как я устал. Это невыносимо…
Образ Алекса растворялся в спутанных воспоминаниях, блуждал где-то на задворках сознания, исчезал, как и надежда вновь встретиться с ним. Острее и отчётливей вырывалась тоска; она, как пустая винная бочка, скатывающаяся с холма — гудит, надрывается, многозначительно стонет и скрипит, покуда не развалится и не обнажит давно сгнившие от влаги доски.
Женевьев, потупив глаза, промолчала, а Шерри, приблизившись к Джастину, с удивительной в таком тщедушном теле силой приподняла его и усадила на стул, после чего тихо прошептала какие-то успокаивающие слова, с обычным своим чистосердечием, не задавая никаких вопросов. Меган поглаживала волосы притихшей племянницы, испуганными глазами наблюдая за дрожащим от тихой истерики братом, но она, как и Женевьев, подавленно молчала. Состояние Джастина не позволило бы ему остановить поток слов, а потому он боялся, что проговорится, решив вдруг облегчить совесть и открыть душу в этот момент жестокой нравственной подавленности. Он быстро поднялся на ноги, схватил раскрытое письмо и, пробормотав что-то вроде извинения, выбежал на улицу, захлопнув за собой дверь, не слушая доносящегося в спину голоса матери, умоляющей его вернуться.