***
— Джастин, погоди! Что произошло? — Меган нагнала его на дороге, ведущей в Остин, в миле от дома, и, притормозив повозку, схватила брата за рукав рубахи, вынуждая того обернуться и остановиться.
— Ничего, Мег, просто дай мне побыть одному! Оставь меня, — безутешно вскричал Джастин, и при этих словах он невольно залился слезами.
После чего облегчённо почувствовал, что уже не так подавлен, как прежде, потому что, вопреки своим словам, он знал, что только сочувственный взгляд сестры, сжимающей тонкими пальцами его локоть, способен оказать ему ту поддержку, без которой он обречён остаться в состоянии погружённости в пучину смертного греха.
Самая жестокая жизненная драма разыгрывается не во внешнем мире, рок обречённости грозит не извне, как думали Гомер и Эсхил: внешний мир нейтрален, драма и рок живут внутри того человека, в котором здравый смысл, укреплённый предрассудками и страхами, становится помехой в преодолении той критической черты, которая отделяет его от желаемого. Черты, что возникла перед Джастином, когда он, выскочив из дома, направился в Остин, подгоняемый единственной и безрассудной мыслью — сесть на поезд до Западной Вирджинии, там пересесть на поезд до Вашингтона и начать поиски Александра Эллингтона в столице. Эта безумная навязчивая идея уже давно торопила, толкала его, не давала ему покоя. Если он начинал размышлять логически и трезво оценивать свои возможности, всё та же мысль изгоняла из сознания и убивала здравый смысл в зародыше, мешала всем его занятиям, вторгалась повсюду, преследовала, осаждала его, держала в плену.
И сейчас он шёл в Остин с уверенностью, что сядет на первый же поезд до Вирджинии, и если понадобится — он будет воровать, чтобы выжить там. Но тут же Джастин понимал, насколько нищета лишила его свободы, возможности участвовать в привычных делах, а какие-то необходимые, совершенно элементарные вещи оказались и вовсе недоступны ему и его семье. Вот отчего временами накатывает тоска, и вдобавок его не оставляет ощущение тянущей пустоты там, где могла бы быть дружба и сильные, серьёзные чувства; Кристофер, предавший, исковеркавший их дружбу, был ему глубоко противен, но деньги, присланные им — спасение и надежда для задыхающейся в нищете семьи. Страшное уныние снедает Джастина целиком, подкашивая силы, — кажется, будто сама судьба ставит препоны естественной жажде любви, и отвращение затопляет всё существо, потому что он не смог удержать Алекса, а теперь не может всё бросить и найти его, обременённый обязанностями главы семьи. Омерзение к себе из-за того, что дружба, так бесчестно и пошло прерванная, всё ещё остаётся для него кровавым пятном на душе, которое нет сил стереть, но и повстречаться с бывшим лучшим другом будет не менее болезненно, чем забыть об этих многолетних отношениях.
Джастин потупил взгляд в песчаную землю дороги, не зная, как ему поступать дальше. Бежать нельзя, ведь он в ответе за женщин своей семьи, оставшихся один на один с кошмарами последствий гражданской войны. Но и оставаться с каждым днём всё сложнее, ведь та нить, которая связывает его с Алексом, неумолимо истончается и пропадает, и Джастин уже почти не чувствует капитана, будто бы его присутствие, такое привычное, такое близкое, кто-то немилосердно стёр рукой, так же как ученик стирает написанные мелом на доске слова.
Джастин устало посмотрел на сестру, одержимый безумным желанием рассказать ей всё, но как он мог запятнать эту благородную, милосердную, отважную девушку той мерзостью, которая чёрным налётом облепила стенки его души, воплощая воспоминания в жутких демонов, которые заставляют Джастина совершать деяния, идущие вразрез с его личной выгодой и интересами. Как, например, в этот момент — когда он разрывался на части между непреодолимым желанием двинуться дальше по дороге к Остину, и навсегда потерять свою семью и гордость, или же развернуться и сделать то, что обязан, оставив под далёким северным небосводом свою жизнь. Сохранить верность взятому на себя обязательству оказалось в сотню раз сложнее, чем Джастин мог бы предполагать, ведь даже в звании старшего лейтенанта на фронте он не мог выполнять свои обязанности без погрешностей, так происходило и сейчас. Ведь никого не сопровождают бессмертные спутники, подсказывающие нуждающимся, как поступить, и держащие судьбу людей, словно нити в своих руках. Джастин чувствовал, что есть только одна сила, благодаря которой он держится, неподвластная нынешнему дню, быстро улетучивающимся мгновениям, призрачным фантазиям — это Алекс, мыслями о котором Джастин жил.
— Куда ты направляешься? — в замешательстве спросила Меган. Сожаление, нежность и страх волновали ей душу с такой силой, что она мелко задрожала, едва сдерживая слезы непонимания.
— А разве не очевидно? — в голове у Джастина царил настоящий хаос, он оглянулся по сторонам, словно бы прикидывая, что он тут собственно делает, и упорядоченный, внятный, привычный мир до боли заливает светом его глаза.
— Джей, что на тебя нашло? Мама в растерянности, её мучают самые ужасные догадки, прошу, идём домой, — произнося эти слова, Меган то растерянно и трогательно вскидывала на брата глаза, то потупляла их, и Джастин понял, что его семья, скорее всего, считает его сумасшедшим, но даже если и нет, то всё только к этому и шло.
Одержимость глухой терпкой тоской была безудержна и давно замечена всеми, но у Джастина не находилось подходящих слов, чтобы достаточно веско объяснить им то душевное волнение, в которое его повергло письмо Кристофера, а потому он не хотел пока показываться на глаза матери. Домашняя среда всегда помогала Джастину обрести спокойствие, но то место, в котором сейчас приходилось ютиться его родным, едва ли смогло бы стать для него тихой обителью понимания, ведь там не бывало ни одного спокойного часа в уединении.
В своём доме ему всегда были точно известны все ходы отступления и их направления, но в этом маленьком гробу он мог только свернуться калачиком, как громоздкая груда мяса, и забыться душными кошмарами, под ругань пьяного отца, слёзы расстроенной матери, плач маленькой Хлои и тихое бормотание молитв, срывающихся с губ Меган.
Он мысленно перенёсся в то заброшенное поселение, где в последнее время обрёл свой одинокий приют, и чувство, которое освежало его разум и бодрило дух, снова завладело им — оно было подобно вою. Глубинный, низкий, мрачный напев далёкого ветра, гуляющего над сумрачным озером, швырял по гладкому стеклу воды пепел воспоминаний о войне в северных штатах, и Джастин упивался ими, зная, что в ночной тишине никто не потревожит его призраков, и силуэт долгожданного гостя не померкнет, до самого рассвета оставаясь рядом с ним. Это уединение давало ему силы, чтобы каждый день подниматься на ноги и работать, а по ночам — вспоминать, как извивался в горячих объятиях, прижимаясь губами к чужому сердцу. Теперь, стоя на распутье, он понимает, как отчаянно хочет вернуться в свой тихий уголок и вновь предаться болезненно-сладкому забвению одинокой души, и поэтому Джастин хрипло сказал сестре:
— Езжай домой одна, я вернусь в хижину. Не хочу снова угнетать мать своим присутствием.
В глазах Меган застыло недоумение, и, казалось, соображений по этому поводу у неё имелось предостаточно, однако высказала она лишь одно, с той интонацией, с которой обычно читают проповеди, с ритмичным отголоском союзнической поддержки, которую она всегда готова была оказать старшему брату:
— Джей, это письмо вывело тебя из себя, более того, на какое-то время мне показалось, что ты просто лишился рассудка, но с каких пор Кристофер обернулся тебе врагом? Не нужно думать, что я ничего не вижу. Едва кто-нибудь из нас заговаривает о Крисе, то ты бледнеешь на глазах, словно мел. Твоё право молчать об этом, но знай, что я всегда…