— Джастин, всё в порядке, — дрожащим голосом уверила его Шерри, охваченная холодным бешенством, которое порой находит на человека с чувствительным и тонким интеллектом, если тем овладевает душевное смятение, усиливающее собственное ощущение неуверенности. — Отправляйся, найди Меган, скажи, пусть не трогает его — хочет идти, пускай.
Джастин видел, мать была не уверена в том, что говорит, но это горестное смирение было подобно смерти, ведь чтобы не произнесли её уста, глаза говорили совершенно иное, более честное и откровенное:
«Найди его и верни».
***
— Он так и не вернулся, — сказала Женевьев, когда они с Джастином занимались обустройством двора, спустя четыре дня после ухода Джеральда из дома.
— Я не вижу ничего удивительного, — ответил Джастин, переведя дух и отложив топор. — Пора бы уже привыкнуть.
Пока солнечные дни позволяли жить без постоянной топки, Джастин колол дрова исключительно для того, чтобы придать дому более пристойный вид. Однажды он пришёл с доской на плече и, взяв топор, быстро и ловко заменил сгнившую ступень на крыльце, другой раз так же незаметно починил завалившуюся ограду вокруг огорода, поставил калитку, которую сам и сделал. А после, оценив проделанную работу, понял, что имеет способности и возможности сделать это место таким, в каком полагается жить его родным. Южные плантаторы строили красивые каменные дома, по примеру европейских особняков, и обосновывались на земле, которую надеялись передать своим потомкам, превратив в родовой удел. Именно земля была главной материальной ценностью и символом благополучия, южане проводили время в делах по управлению своим хозяйством, которые чередовались со зваными приёмами, охотой и балами. Но теперь уже не бывало продолжительных праздников, весёлых поездок в лес, прогулок в роще под руку с милой кузиной, приехавшей погостить из соседнего штата — была лишь земля и деревянная развалюха, носившая слишком громкое название — дом.
— Перестань, Джей, — англичанка стояла на коленях среди овощей, вырывая из земли морковь и складывая её в кучку на разложенной тряпице, снова возразив взволнованным голосом: — Я думаю, с ним что-то произошло в Остине.
— Ради Бога, да что могло с ним случиться? — раздражённо заявил Джастин, занося топор над головой и обрушивая его на полено, которое разлетелось на две ровных части, и сардонически добавил: — Знаешь, моему отцу по жизни всегда везло в двух вещах: картах и женщинах, так что вполне очевидно, где он сейчас.
Когда Джастин кинулся за Джеральдом, того уже и след простыл, а запыхавшаяся Меган подбежала к брату и, повиснув на нём, со слезами в голосе сказала, что отец забрал повозку и уехал в город. В тот день они все так и не смогли уснуть до самого утра, сидя за столом, и даже маленькая Хлоя спала не более двух часов, после чего до самого рассвета гремела деревянными ложками по спинке кровати и упрямо мурлыкала себе под нос какую-то только ей известную песенку. Джастину казалось, что он свихнётся от этого шума, и желание вырвать племяннице руки было едва преодолимо, и лишь потому, что он просто не мог поднять затёкшее тело и пересечь комнату. Четыре дня семья Калверли томилась в тягостном ожидании, но Джеральд так и не вернулся, и Джастин действительно догадывался, где он.
— Единственный дом для утех, который уцелел и продолжает работать это — «У Перси», ты думаешь, он действительно там? — озадаченно спросила Женевьев. — Тебе надо с ним поговорить.
— Мне плевать где он, чёрт возьми! Женевьев, ступай к Хлое, не мешайся, — снова охваченный злостью, воскликнул Джастин, с оскорбительным высокомерием вспомнив слова отца и почувствовав тот же прилив агрессии, что и тем днём.
Тем не менее, у него достало силы не повторить свои доводы в пользу того, что Джеральд спятил и спился, ведь он вполне сознавал, сколь неуместно и грубо выказывать здесь своё упрямство и горечь, учитывая, как расстроены его близкие, упрямо не желающие замечать очевидное. Женевьев не рассердилась; напротив, она улыбалась своей пленительной улыбкой, которая сковывала Джастина больше, чем её обычное глухое раздражение и хладнокровие.
— Джастин, не смей отворачиваться от меня, — покачала головой она. — Я говорю вполне серьёзно, твой отец пропал. Шерри мучает головная боль, она не может подняться с кровати, и всё из-за переживаний, так что немедленно прекрати ехидничать и отправляйся за ним в город.
— В этом нет необходимости, — Джастин отшвырнул дрова и смёл в угол опилки, которые он собирал, чтобы выстелить пол, перед тем, как положить на него новые доски. — Как только у него закончатся деньги на выпивку, поверь мне, он притащится сюда. Кто будет его терпеть без звонкой монеты?..
— Хватит уже! — прервала его гневную тираду Женевьев; услышав эти слова, она явно испугалась выражения беспощадной ненависти, промелькнувшего на его лице и, подойдя ближе, кротко сказала: — Это же твой отец…
— …и редкая тварь! — Джастин больше не хотел любезничать, ведь он — потный, грязный, колющий дрова мужлан с изуродованным лицом и покалеченной душой — уже не мог называться джентльменом, а эта худая, измученная девушка, с обгоревшим носом и щеками, обсыпанная веснушками, едва ли могла бы сойти за леди.
Поэтому он, уже не сдерживая себя в выражениях, резко сказал:
— Он забрал последние деньги, повозку и свалил, чтобы опять напиться, а нас, свою семью, оставил на разорённой земле, без цента! И ты ещё находишь нормальным оправдывать его? Этого человека уже ничего не исправит, он законченная мразь, а ты дура, если не понимаешь этого.
— О, раз уж ты упомянул о расточительстве и вредных привычках, так вспомни на мгновение ещё и об упрямстве — это у вас семейное, — взмахнула руками Донохью, двусмысленно ухмыльнувшись, когда на лице Джастина промелькнула тень понимания.
— Замечательно, Женевьев! — огрызнулся тот, поднимаясь на ноги и отряхивая порванные на коленях штаны от сухой земли и опилок. — Ещё твоих упрёков мне не хватало.
— Напомнить тебе, сколько нервов ты вытрепал Шерри и Джеральду, когда делал то же самое? — её быстрая интуиция улавливала, насколько обеспокоили Джастина воспоминания о тех годах глупости и забвенья, когда он заваливался домой пьяный, а утром не мог расстаться с горшком, избавляясь от излишков принятой им ночью отравы.
Это был обыденный ритуал, замкнутый и постоянный, после которого Джастин принимал всё более осмысленный вид, но стоило ему окончательно протрезветь, как на землю вновь опускался вечер, и Джастин опять уезжал в бар, замыкая цикл. Война залепила ему рот вязкой, как клей, кровью, пролитой на поле боя, закупорила все желания сырой землёй Вайдеронга, которую он грыз, падая от усталости. Теперь Джастин не мог себе представить даже запаха алкоголя, не почувствовав омерзения.
— Не тебе его осуждать, лучше верни его домой, иначе я боюсь за душевное здоровье твоей матушки.
— Ты просто невыносима. Я отправлюсь в Остин сейчас же, и если я найду эту пьяную свинью, то ты перестанешь мне докучать, идёт? — простонал Джастин, чувствуя всю суть противоречия своей натуры.
Практически лишённый желаний физического плана, он заставил себя направиться к калитке, чтобы преодолеть несколько долгих миль, изнывая от ненормальной осенней жары, только для того, чтобы прийти в город, являющийся для него источником раздражения и беспокойства, и найти человека, который был причиной всех его нынешних бед. Однако его ум уже давно отрицает телесные желания, а тело едва ли способно выполнять те моторные функции, которые посылает ему мозг. Джастин во всём винил жару и собственную глупость, но ноги медленно волокли его на дорогу, хотя сил на столь долгий путь было мало.
— Будто бы это мой отец нуждается в помощи, — фыркнула Женевьев, поднимая с земли узелок с морковью.
— Нет, дорогая, тут не помочь. Это неизлечимый недуг, — вздохнул Джастин, остановившись, и, проглотив довольно противный смешок, взял себя в руки с подчёркнутым усилием.