Это родство страстей было так сильно и так утончённо, и проникло в их с отцом сердца так глубоко, что они почти не осознавали тот грубый и беспощадный факт, что различия в них действительно мало, но Джастин не хотел становиться таким, каким был когда-то, таким, каким стал Джеральд.
— Ты же как-то вылечился от этого? — спросила Женевьев, выжидающе наблюдая за ним, догадываясь, что Джастин не в том состоянии, чтобы как-то ответить на все её вопросы, но этот сорвался с её губ почти неосознанно.
Вопреки её ожиданиям, Джастин не уклонился от неприятной темы, а только тихо произнёс:
— Тогда ему придётся умереть. Это лекарство действует только так.
Поверженный город был омерзителен Джастину в своём высокомерном молчании, он медленно передвигался по родным, знакомым улицам Остина, но глаза его были отуманены печалью, лицо мертвенно-бледно, душа исполнена отчаяния и тоски. По безлюдной улице, среди глубокой тишины покинутых своими хозяевами осиротевших домов, отдаваясь эхом громыхания колёс, тащились возы огородников, доверху загруженных овощами, мерно покачиваясь на ухабах раздолбанной мостовой. Джастин следовал за этой процессией, пока они не оказались в центре города, на Шестой авеню.
Когда-то в этом месте находилось сердце Остина, разгоняющее кипящую кровь людской толпы, питавшее своих жителей каждодневным предчувствием грядущей жизни, и даже ночной покров не мог утомить ту жажду, которая вынуждала Остин сотрясать весь штат своей необузданной энергией. Таким он запомнился Джастину — безжалостный в своей силе город, одновременно с тем — спокойный и мирный; именно отсюда, с Шестой авеню, Джастин начал свой путь, здесь завербовался в кавалерию к генералу Роберту Ли. Перед его внутренним взором проносились люди с флагами Конфедерации, изумлённо охающие женщины, многочисленное столпотворение у вербовочных палаток и мальчишки-крестьяне, взрывающие хлопушки под грохот городских барабанов, извещающих всех горожан о начале войны. А вот сейчас всё мертво, всё безмолвно и тихо. Городской фонтан, некогда ласково журчащий летними песнями, был нем, а люди, обычно радостно приветствующие приехавших из Локхарта, Сан Маркоса и Сегина торговцев, были серы и молчаливы. Конфедерация исчезла, и у Джастина язык бы не повернулся произнести это название вслух, словно бы он боялся нарушить покой усопшего.
Под лязг железа и ругань проснувшихся возчиков, повозки остановились на рыночной площади, а Джастин пошёл вглубь торговых рядов, не глядя под ноги, точно зная каждый камень на мостовой, не боясь оступиться, внимательно оглядываясь по сторонам. Всюду, насколько хватало взгляда, виднелись «синие солдаты», вдоль мостовой наплывали друг на друга неясные очертания громоздких предметов — повозки, корзины с фруктами, прилавки с овощами, а дальше от рыночного двора простирались многочисленные бакалеи, они принадлежали нынешним хозяевам города — северянам.
Торговцы жадно осваивали территории вслед за победоносно шествующей армией Севера. Дабы когда-то надменные южане, наконец, осознали всю глубину своего унизительного бесправия перед новым федеративным правительством, солдаты провели четкое разграничение между бунтовщиками и своими людьми, так что даже те немногочисленные конфедераты, которые ещё имели деньги, не смели даже приближаться к этим магазинам, довольствуясь неоправданно высокими рыночными ценами и низкокачественной едой. Вдоль витрин магазинов прогуливались солдаты-янки с пафосом воплощённого благополучия, устойчивого и блаженного изобилия, облик этих напыщенных людей словно бы дополнял вид всех этих «утробных радостей», которые были предложены им за стеклами. Они шли, как будто бы они посланники смерти, ужаса, самого смертельного, самого одинокого, самого ледяного холода — возможно, так оно и было.
Джастин шел мимо магазинов, и вполне осознанно держался середины дороги, чтобы не приближаться к разгуливающим по тротуару северянам. Многочисленные вывески бросались в глаза, ослепляя разнообразием своих товаров. Одни — являли собой нечто вроде написанных маслом картин под стеклом, другие — натюрморты, украшенные всевозможными завитушками, вроде виноградной лозы, в этом ликующем пожаре красок открывали вид на винные магазины, по-видимому, очень востребованные у солдат. Колокольчики над входными дверями магазинов непрерывно позвякивая, оповещали всю улицу о том, насколько бойко идёт торговля. Широкая мостовая, словно каменная река, разделяла улицу на два неравных берега: один, лоснящийся довольной жизнью уголок Остина принадлежал завоевателям, другой, ущемлённый грязными рыночными рядами, являл собой подлинную нищету поверженных.
Джастин задержался всего на миг, прикованный взглядом к витринам тех магазинов, к которым он бы и на тридцать футов не приблизился.
В ласкающем глаз обрамлении из пышной зелени и ярких, словно нарисованных плодов, открывалась выставка мясных товаров. Там были: свиные отбивные и гирлянды сосисок, свисающие по ту сторону стекла, паштеты, ещё совсем горячие, с крохотными флажками этикеток, и с педантичной аккуратностью расставленные на круглых маленьких столиках стеклянные банки с острыми соусами. Всё то, от чего во рту остался горький привкус пепла — сгоревшие клочки былой жизни.
Тело Джастина утомлённо спало; он ощущал в себе один лишь желудок, который сводило голодными спазмами, жгло калёным железом, когда он пересёк рыночную площадь, углубляясь в изнеможённую толпу обездоленных южан, и от свежего запаха овощей — ведь он утопал в них — от крепкого запаха моркови и репы его мутило почти до обморока. Здесь, за площадью, начинался другой мир, скованный злостью и горем поражения, и хотя война ещё продолжалась, новости не достигали жителей Остина. Газеты не выходили, типография находилась под пятой северного командования, к железнодорожным путям ход для конфедератов был закрыт, и Джастин отчётливо понимал, что их намеренно отрезали от других штатов, заточив в родном городе.
Это была тюрьма, и каждый день тянулся подобно году, каждая минута, проведённая в безысходном неведенье, была похожа на нескончаемо длинный день. Калверли шёл по знакомой дороге, натыкаясь на людей, бормоча что-то себе под нос, опасаясь лишний раз поднять глаза. Он видел в ту минуту человеческие существа такими, каковы они на самом деле, то есть насекомыми, поедающими друг друга на маленьком комке грязи, в месте, куда их всех согнали, как скот.
Косые лучи солнца падали на улицу, выходящую к бульвару Шестой авеню, заливая светом фасады домов, среди которых начало бульвара Вилли Нельсона казалось чёрной, промозглой и сырой дырой, оттуда так и веяло нездоровым задушенным запахом. Джастин свернул в полумрак узкой улочки, ответвляющейся от бульвара, и тот час же проклял целый мир, чувствуя себя беззащитным перед тем средневековым кошмаром, в котором он очутился.
Вдоль каменных стен сидели люди разных возрастов: женщины с детьми, старики, но не было ни одного молодого парня призывного возраста, хотя Джастин прекрасно знал, что дезертиров, сбежавших с фронта обратно домой, на Юг, в том числе в Техас, было не мало. Он был не одинок в этом плане, но бежавшие с поля боя солдаты прятались по своим норам, как крысы, что копошились в этом переулке. Некоторых Джастин изредка встречал на своем пути, но они быстро растворялись в мрачных переулках. Жители домов боязливо закрывали ставни, женщины тихо переговаривались, косясь на Джастина, а мужчины настороженно провожали каждый его шаг, словно он был одним из северных церберов, пришедшим за ними в этот зловонный уголок преисподней. Эти «батальоны-призраки», как называли дезертиров, прибывали непосредственно с фронта, из местности, которую они не знали, они сбегали из мест, которые были раскалены как тигель, в котором их переливали, выжигали, перековывали, они приходили из неповторимого мира. То, что видели эти глаза, которые пристально смотрели вперёд из-под отросших волос, ничего не знали о том, что стало с их Родиной, и только неопределённо слышали об этом, читали только искажённые сообщения.
И вот теперь они прячутся в городе, безмолвно, одиноко, и всё ещё как при постоянной угрозе смерти. Народ, отечество, родина, долг. Да, они это говорили, эти слова пользовались авторитетом — и не верили ли они в них? Конечно, верили. Когда-то очень давно. Фронт был их родиной, был их отечеством, их нацией. Война принуждала их, война владела ими, война никогда не отпустит их, они никогда не смогут вернуться домой по настоящему, духом. Они всегда будут нести фронт в своей крови, близкую смерть, готовность, ужас, опьянение, железо. То, что происходило теперь — это вступление, это встраивание в мирный, покорный, буржуазный северный мир, это было пересадкой, подделкой, селекцией — этого никогда не могло бы быть. Но для Джастина, для таких, как он, война закончилась.