Ровный шаг Джастина прервал крысиные бега в мертвенно-тихой улочке, где закаменевшие фигуры в ободранных одеждах сливались с каменными стенами в застывшем ожидании. Эти злополучные живые существа, потерявшие отныне всякую опору, покровителя, пристанище, разбрелись, куда глаза глядят — кто в рабочие дома, кто на рынки, и потонули в холодном тумане, поглощающем их одинокое существование, в печальной мгле, где постепенно, в безрадостном шествии рода человеческого, исчезает столько несчастных. Днём они работали на северных завоевателей, а вечером единственным местом, куда они могли прийти, были узкие каналы улиц, вроде этой, и Джастина пробрала настоящая жалость, заглушаемая непомерной злостью.
Быть может также, из глубины его смутных представлений — представлений бедного невежественного человека — просачивалась мысль о чрезмерной жестокости его судьбы, которая играла с ним в самую глупую игру. Но, глядя на соотечественников, он, на время, лишался мыслей о своих страданиях и полностью погружался в боль своих людей. Он помнил Вайдеронг и тех, кто был заточён за его высокими стенами, и этот вечерний Остин, как неразумная смысловая галлюцинация, напомнил ему лагерь. Под ударами палки, в цепях, в карцере, на тяжёлой работе, изнемогая от холодной северной зимы, лёжа на голых досках казарм, он исследовал свою судьбу, и вдоволь насытился поисками, оставив тогда любую надежду. Эти люди, с искажёнными горечью лицами, были задушены петлёй пустоты, и Джастин знал, на каком этапе они сейчас находились, он и сам испытал на себе это плачевное состояние, когда душа крошится, тело разваливается, но жизнь продолжает плескаться. Такая жизнь навсегда зажимает несчастного человека в тиски между отсутствием и чрезмерностью — отсутствием работы, чрезмерностью наказания.
Он вышел к бару «У Перси», и ему показалось, что каменные тени за его спиной двинулись за ним, но стоило ему обернуться, ища глазами преследователей, как Джастин сразу понял, что скорее эти люди развалятся на части от времени, нежели встанут и пойдут куда-то под покровом сумерек, резко опустившихся на город.
Джастин тихо открыл двери знакомого бара и ступил в полумрак комнаты, сразу ощутив дым сигарет и запах дешёвого вина. Убожество некогда популярного заведения оскорбляло взор, янки предпочитали не заглядывать в эту часть города, ограничиваясь редким патрулированием улиц. Увеселительные и питейные заведения и так вырастали как грибы, в центральной части города и завоевателям не было никакой нужды утруждаться посещением заброшенного, заполненного конфедератскими крысами района.
— Приятель, мне нужен Перси, — сказал Джастин, облокотившись о столешницу, но сразу же отпрянув от липкой деревянной поверхности, чертыхнувшись, вытирая с рукава скатанные остатки той мерзкой дряни, которую в этом месте выдавали за еду.
Даже испытывая страшный голод, который мучил его, Джастин не стал бы есть тот кровяной душистый свиной окорок, в котором прожилок было больше, чем самого мяса.
— Перси умер год назад, об этом все знают, ты что, не местный? — огрызнулся человек за стойкой, с громким хлопком откупорив пыльную бутылку. — У тебя странный акцент.
Мужчина взволнованно покосился из-под густых чёрных бровей, недоверчиво стрельнув глазами куда-то в бок. Джастин быстрым кивком откинул назад выбившуюся из-за уха прядь волос, успев заметить при повороте головы висящий на стене мушкет, и не было сомнений, что этот человек пустит оружие в ход при первой же возможности.
— Я южанин, не наводчик. Не трепись зря, я и так знаю, каково вам тут живётся. Сам в том же дерьме, — поспешил ответить Джастин, с удивлением прислушавшись к своему голосу, и обнаружив едва различимое звучное «о», твёрдое, резкое «д», и понял, что подозрения этого человека вполне обоснованы.
Он сам не знал, откуда нахватался этого, но язык южан был близок к английскому, с такими же короткими, глухими звуками, в отличие от французского, влияние которого распространилось век назад на Северные штаты, отчего и появились эта протяжная «о» и более резкие согласные.
«Алекс так говорил. Его произношение было не похоже на наше». Он говорил теперь на его языке.
Джастин слегка вздрогнул от нахлынувшего удивления. Ни он, ни его родные даже не обратили внимания на эти далёкие отголоски, которые свидетельствовали о том, что он был на Севере, однако горожане, словно собаки, прислушивались к каждому звуку, настороженно готовясь пустить кровь северному узурпатору, ежели тот попадётся им в одиночку.
— Уж извини, парень, я не со зла, — развёл руками его собеседник, явно успокоившись, однако не расслабившись. — Просто твой говор очень уж подозрительный, а у нас время такое… в любой момент в землю опустят. Никому нельзя доверять.
— Я воевал на Севере. Приелось, — неохотно ответил Джастин и, слегка помедлив, спросил, вдруг сообразив, что черты этого усталого, осунувшегося лица, выдают в мужчине старого знакомого:
— Ты случайно не сын Перси, Мелвин, так вроде бы? Лицо знакомое.
— Он самый, а ты кем будешь? — при тусклом свете двух ламп измученное, почти серое лицо владельца бара, с прилипшими ко лбу мокрыми волосами, омерзительно поблёскивало от пота, а взгляд был мутен, как вода в грязной луже.
На его давно не бритом лице, с косо опоясавшим лоб голубым шрамом, проскользнула тень воспоминаний, когда он вдруг с удивлением и весельем хлопнул по столешнице ладонью, сказав:
— Постой-ка, я, кажется, вспомнил тебя… Засранец Джеффри?
«Я всё детство стрелял в тебя из рогатки и кидался каштанами, когда отец привозил меня в город. Видимо, часто в голову попадал, приятель».
— Я Джастин Калверли, возможно ты сможешь мне помочь. Я ищу своего отца, плантатора Джеральда Калверли из округа Сидар Крик, что в нескольких милях к западу отсюда. Он тут часто бывает, ты должен был его видеть, — мрачный, серьёзный, молчаливо задумчивый Джастин не хотел слишком долго болтаться в этом месте и попусту тратить свои время и силы на разговор с Мелвином.
Мог ли этот неотёсанный и безграмотный человек отдавать себе точный отчёт в последовательной смене мыслей, с помощью которых он шаг за шагом помогал Джастину выстраивать логическую цепочку, необходимую для поисков отца?
— Ну разумеется, старина Джеральд. Вчера устроил тут потасовку, всех девок моих распугал, и я его выгнал. Оборванец старый, — набрякшие от недосыпания веки Мелвина настороженно смотрели на позднего посетителя, и он, нервно стирая пот с лоснящегося лба, неуловимо отодвинулся от разъярённого Джастина.
— Где у вас тут ночлежки? — Джастином овладевал гнев, приступ невыносимого раздражении.
Мгновенная вспышка молнии озаряла вдруг его душу, и в зловещем отблеске этого мертвенного света, ему внезапно являлись, окружая его со всех сторон, страшные пропасти и мрачные картины, в которых его отец, как беспризорник, шатается по тёмным грязным улицам этого проклятого города.
— Эй, дорогуша, куда этот старый хрен вчера пошёл, ты же видала вроде бы его после драки? — крикнул в сторону лестницы Мелвин, в полумраке которой виднелись две фигуры — не то длинноногие шлюхи, не то отощавшие гурии.
— Красавчик, всего за два доллара поразвлечёмся, — проворковала, приблизившись, невысокая девица, кокетливо приподнимая рваные юбки, и Джастин неосознанно шарахнулся прочь при виде её грязных изодранных чулок, натянутых на тощие ноги.
— Оставь свои ужимки, женщина, — выплюнул он, скривившись. — Отвечай, где он?
— А мне почём знать? — раздался звонкий хохот, звучащий, как отголосок сатанинского смexa, и обе, с чего-то развеселившись, прошли мимо них; первая сказала на ходу:
— Пошёл в сторону Сизар-Чавез-стрит, милый.
Джастин бросил короткое прощание Мелвину и выскочил из душного помещения, кинувшись на Сизар, к озеру Леди Бёрд, не понимая, какого чёрта его отец забыл в том районе. Стоило ему преодолеть два квартала, как у самого моста в один момент он был резко остановлен чьим-то задушенным криком, эхом отразившимся от стен спящих домов.