Резко свернув в очередной тёмный переулок, Джастин, переведя дыхание, приблизился к моментально собравшейся толпе, хрипло спросив, заглядывая через плечо впереди стоящего мужчины:
— Что здесь такое?
— Убийство, — ответили ему сразу с двух сторон. — Только что труп всплыл из озера Бёрд. Мальчишку послали за патрульными. И если окажется, что это янки, нам всем не поздоровится.
Джастин, слегка привстав на мыски, заглянул через головы, пользуясь своим немалым ростом и облокотившись о плечо какого-то человека, медленно опустился на землю, сдерживая отчаянный хрип. То была беспредельная тоска, безысходное отчаяние, рыдания, в которых, казалось, изливалась вся горечь его жизни, когда он всё-таки проронил слезу. Какой-то мужчина смотрит на него удивлённым взглядом и, наклонившись, озадачено спрашивает с неподдельной тревогой в старческом голосе:
— Что с тобой?
Джастин чувствует, что он застрял в чудовищной пучине, а под ним всё уплывает, всё рушится. Волны боли, изодранные и растрёпанные ветром отчаянья, держат его в своих ужасных объятиях, когда он потусторонним сдавленным голосом произносит:
— Это мой отец.
Глава 17
Do you remember standing on a broken field,
White crippled wings beating the sky
The harbingers of war with their nature revealed
And our chances flowing by
If I can let the memory heal,
I will remember you with me on that field
When I thought that I fought this war alone,
You were there by my side on the frontline
When I thought that I fought without a cause,
You gave me a reason to try.
(Poets Of The Fall — War)
Август 1865
Речной порт Джорджтаун, что на юго-западе Вашингтона, встречал прибывающие этим утром судна. Военные фрегаты, маячившие на рейде, прекрасно приспособленные для хождения по Атлантике или Тихому океану, годные, чтобы проникнуть в любой порт, или же улизнуть из него — были слишком громоздки для этой маленькой речной гавани, что было понятно даже Джастину, весьма далёкому от кораблестроения и морского дела.
На верхней палубе приближающегося к акватории порта неповоротливого судна толпились пассажиры, которые, казалось бы, вовсе не утомлённые многонедельным плаванием, радостно крича, махали руками встречающим их на берегу. Сквозь рёв, брызги и плеск воды раздавались приглушённые команды и звуки боцманских дудок. Матросы сновали по реям, убирая паруса, и уже через десять минут корабль, извергая удушливый чёрный дым паровых машин, вполз в небольшую гавань, растянувшуюся вдоль островка Равенкол. Разделённая надвое, эта часть акватории была вдвое больше той, что находилась слева от главной пристани, где у небольшого волнореза покачивались на волнах торговые суда: десятки фелюк, шхуны, маленькие парусники, с которых матросы выгружали товары на набережную. Там же была пришвартована всевозможная посыльная мелочь — баркасы, паровые катера, даже корабельные шлюпки, которые отчаливали от берега и, обогнув набережную, входили в устье реки Потомак, приближаясь к острову Равенкол, где на якорях стояли громадные океанские суда, неспособные войти в малую гавань у береговой линии.
Пёстрая толпа бесстрашных вездесущих эмигрантов и возвращающихся на родину северян спускалась по трапу на Равенкол; оттуда приезжих за считанные минуты перевозили на пароме или катерах на большую землю. Уже через двадцать минут набережная была забита плотной массой шумных людей: моряков, пахнущих смолой и солью, праздных зевак, снующих в надежде поживиться в толпе воришек, извозчиков и громко ругающихся между собой носильщиков. Модно одетые дамы, с ног до головы облитые французскими духами, в попытке спастись от портовой вони прижимающие к чувствительным носикам белоснежные платочки, и мужчины, обряженные по полной форме в дорогие, не менее вычурные костюмы.
Европейки вызывали у Джастина непроизвольную улыбку, ведь отличить этих женщин от холодных безразличных северянок было легко, за счёт их безрассудной смелости, несвойственной американкам свежести, которой так не хватало застоявшемуся Вашингтону.
Женщины на набережной делились на два типа: разрумянившиеся от ветра и солнца простолюдинки, что, поддерживая юбки, спрыгивали на землю, не дожидаясь пока моряки подадут им руку. Они, спокойно перенёсшие все тяготы долгого морского путешествия, громко восклицая какие-то милые глупости, покрикивали на расшалившихся детей, оглядывались по сторонам с восхищённой улыбкой — англичанки и француженки, приехавшие покорять Новый мир, переживший кровавую междоусобицу, из-за которой переродился весь северный континент. Другие — аристократки, прячущиеся под широкополыми шляпками, бледнее смерти, сходили на твёрдую землю маленькими, неуверенными шажками, вцепившись в руки своих спутников, как клещ в бродячую собаку, гордо вскидывали головы при виде города, быстрыми темпами отстраивающегося заново — коренные северянки, благородные дамы, покинувшие свои особняки на долгие пять лет войны.
Мужчины-эмигранты держались скованно, в отличие от своих спутниц, которых интересовал и завораживал практически каждый дюйм набережной. Янки вызывали у Джастина тихое раздражение, ведь это были представители того самого многочисленного слоя стяжателей, лишённых всяческих стремлений, кроме одного — l’argent au-Dessus de la morale¹⁹, уже заражённые американским вирусом комфорта и успеха. Однако особой радости, то ли в результате утомительного вояжа, то ли по какой-то другой причине, Джастин на их лицах не заметил. С усмешкой закатив глаза, он отвернулся и принялся вглядываться в лица прибывающих на пароме людей, высматривая того, ради кого он, собственно, и припёрся в проклятый Вашингтон, едва с Техаса сняли оккупационный режим по случаю окончания войны.
Когда в апреле этого года федеральные войска окончательно захватили Ричмонд и весь штат Вирджиния, остатки раздробленного войска конфедератов, под командованием генерала Ли, капитулировали при Аппоматтоке, но официально было объявлено о конце этой проклятой войны только после ареста Дэвиса и членов его правительства, в мае, когда Конфедерация прекратила своё существование. Тем не менее, капитуляция оставшихся частей армии Конфедерации продолжалась до конца июня. Последним из генералов капитулировал Стенд Уэйти со своими индейскими подразделениями, после Битвы у Доуксвилля.
В том же апреле 1865 года в газетах наперебой светились заголовки о нелепом убийстве в Вашингтоне президента Линкольна жалким актёришкой местного театра. Новый президент Союза, Джонсон, ввёл утверждённый ещё Линкольном, первый этап Реконструкции Юга. Это оказалось почти смертельным ударом для стоящего на коленях Юга. Уже тогда Джастин понял, что дела их совсем плохи, если не сказать втрое хуже, чем во время самой войны. Со всех сторон доносились требования чернокожих о предоставлении каждой семье в аренду сорока акров земли и мула. Основным и самым унизительным требованием было — уравнять белых и негров в гражданских и политических правах, и узаконивание смешанных браков. Всё это выполнялось довольно быстро.
Война закончилась, а политика правительства по отношению к Югу ещё была не продумана. Военные начальники, оказавшиеся у власти на завоёванных территориях, были вынуждены стать и гражданскими правителями: зачастую им приходилось действовать на своё усмотрение и они предпочитали подбирать гражданских чиновников, которые работали бы по указке военных. Таким образом, удавалось создать впечатление того, что гражданская власть всё-таки у гражданских лиц, но при этом сохранять власть военных. В результате к гражданским применялся военный подход, и на подписание очередной бумажки о распределении имущества уходило меньше недели.
Так что вскоре большая часть плантации Калверли была поделена на десятки обособленных друг от друга участков, где обосновались освобождённые рабы. Теперь тот огород, которым кормилась семья Джастина, был собственностью худощавого чернокожего с женой и тремя шумными детьми. Эти новоявленные соседи не гнушались в наглую воровать со двора Калверли куриные яйца, дрова, небольшие мешки с углём, и даже одежду, пока Джастин ходил на рыбалку или охоту, взяв с собой Роужа, Меган была в городе, а Шерри и Женевьев занимались ребёнком и домом. Джастину оставалось только злобно швырять камни в озеро Сидар Крик, распугивая всю рыбу, куда он по-прежнему приходил, чтобы поразмышлять в уединении.