Но самым неприятным обстоятельством стало то, что напечатали в середине лета в новом выпуске техасской газеты, где говорилось о полном уничтожении любой оставшейся южной власти.
Движение народных масс южан было сковано, и их представители в столице настоятельно требовали у нового президента амнистии для находящихся в плену военных, а так же предъявляли претензии на участие в федеральных органах власти. Радикальные республиканцы приняли решение отказать южанам во втором требовании, однако все пленные конфедераты были полностью освобождены. Когда на площади Шестой авеню зачитывали списки вернувшихся с Севера техасцев, Джастин был поражён столь малым количеством выживших, хотя он и сам прекрасно помнил, каково это — находиться в заточении в концентрационных лагерях янки. Было вполне ожидаемо, что обременённые грузом беспредельной неизбежности, изнеможённые, по большей части искалеченные люди, без цента в кармане, в чужой стране — едва ли сумеют добраться до дома.
Джастин отделался уродливым шрамом на лице, вечно подрагивающими руками, едва двигающимися средним и безымянным пальцами на руке, где была рассечена лезвием ладонь, плохо вылеченной пневмонией, несколькими переломами, сотрясениями, лёгкой потерей зрения после ударов по голове, шрамами на руках, ногах и бёдрах, и разбитым на кровавые куски сердцем. Он говорил себе, что всё могло бы быть хуже, например, если бы ему довелось достоверно узнать о смерти Алекса, о котором он ничего не слышал уже два года — Джастин был уверен, что тогда жизнь покинула бы его тело, и все муки, пережитые в Вайдеронге, обернулись бы ничем.
Со смертью отца всё усложнилось ещё больше, и Джастин снова потерял покой. Иногда ему казалось, что он — моллюск с железным панцирем, и никто не сможет пробиться к нему. Той памятной ночью он не смог забрать тело Джеральда, потому что ему не на чем было перевезти его домой, а вернувшись на следующий день, с повозкой, Джастин и Меган выяснили, что опоздали. Уже утром их отца скинули в общую могилу на кладбище Роуклайд-фрозер, на окраине Остина, похоронив его вместе с десятком таких же несчастных, умерших по разным причинам за последнюю неделю.
Когда Джастин узнал о случившемся, то у него произошёл настоящий припадок, а сердце снова начало болеть, как в день его возвращения домой. Не на шутку перепуганная Меган привезла брата домой, где его силой заставили выпить липового отвара, вливая в рот с ложки, которую приходилось втискивать между сжатыми зубами, и только спустя два дня Джастин смог сказать родным, что он чувствует себя лучше.
Немой, мрачный, обессилевший в бесполезной борьбе, он вновь впадает в свою извечную апатию, первозданный маразм, где всё так же бессмысленно опадают, устилая дорожки, жёлтые листья, сорванные бурей, которую никто не мог предвидеть. Именно этими восстаниями непокорных порождений воображения следует объяснить его лихорадочное волнение — их истоки не способна определить никакая наука, но здесь таится причина его изнеможения и боли.
Он брёл по жизни, пробираясь средь нескончаемого сонма беззвучных бурь в душе, опечаленный очередной потерей и покинувшими его иллюзиями о поездке в Вашингтон, ради поисков Алекса. Тяжёлое бремя, свалившееся на его плечи после смерти отца, окончательно загнало Джастина в тупик, ведь положиться больше было не на кого. Несомненно, Джеральд в последнее время изводил сына своими упрёками и выходками, но даже само его присутствие в те моменты, когда он бывал дома, странным образом побуждало в Джастине, помимо приступов агрессии и бешенства, ещё и тихое успокоение.
Ведь что бы ни вытворял Джеральд — он всё ещё оставался кумиром его юношеских лет, надёжной опорой, представляясь всего лишь оступившимся в данный момент человеком, но он всегда был его отцом. Память об этом удерживала Джастина тогда, когда он начинал думать, что остался абсолютно один на один с бедами, что он — единственный мужчина в семье. Озлобленность и беспомощная ненависть Джеральда, которые тот выплёскивал на сына, подпитывала парня и гнала вперёд, вынуждая работать ещё усерднее, словно бы рука палача-моряка из Вайдеронга, с зажатой плетью, снова рассекала воздух над его головой, и любое промедление было подобно тягучей, остро жалящей смерти. В итоге у него больше не осталось ничего, что могло иметь или имело бы значение, кроме испуганных опечаленных женщин в его доме.
Джастин каждый день устало выходил из дома и шёл по полю, не думая о том, что он нарушает грёбаный закон о частной собственности, уже и не думая о Шерри, Женевьев, Меган и Хлое. Он просто знал, что ему одному не под силу справиться со всеми этими кошмарами, но понимал, что оставить семью он тоже не имеет права, хотя найти мужество бороться за них и дальше — уже не мог.
Глядя себе под ноги, он шёл по полю и слушал шуршание пожелтевшей травы. Ступал и размышлял, что слишком часто он ходил по жизни и давил то, что у него под ногами, своими каблуками, а сейчас этот шёпот прошлогодней листвы начинает петь ему дифирамбы, и всё происходящее под землёй и на её поверхности связано невообразимым и непостижимым образом с его жизнью. Кто-то так же безжалостно давит его увядающее сознание, топчется по иссохшей душе и усыхающему сердцу. Когда Джастин поднимает лист, то словно наяву наблюдает, как с него капает краска — капли жёлтой и красной охры. Он чувствует приближение своей осени не столько издёрганными нервами, сдавленной грудью, не столько телом, которое содрогается от грубых ударов волн нахлынувших чувств, сколько каким-то неестественным, особым образом. Будто бы в его голове что-то осыпается и падает на дно души, куда-то ниже диафрагмы, гниёт там и отравляет его кровь.
Ему осточертело ходить по плантации и знать, что земля, которой так долго владела его семья, теперь разрезана на куски, а жизнь волочится за ним, едва поспевая за угасающим от безысходной тоски сознанием. Ему осточертело чувствовать, как беспробудно дремлет память, и, боясь потревожить её, он делал всё, чтобы вновь не забыться в губительной темноте своих видений. Ему осточертело слушать, как Женевьев бубнит затёртые слова сочувствия, и она была противна ему так, как никогда прежде; его бесит понимающий взгляд сестры, такой невинной в своём неведенье, и такой сильной, по сравнению с его безграничной усталостью; осточертел плач Хлои, которая была постоянно голодна. И он, разумеется, никогда не смог бы забыть тот вечер, когда, вернувшись из Остина, сказал родным, что они теперь остались одни, и Джеральд мёртв.
Джастину невероятно надоело ловить себя на мысли, что он так ничего и не предпринял, чтобы остановить отца, уберечь его от скотской смерти. Теперь же, только взбухшее серое тело с впалыми глазницами и разбитой головой застыло перед его глазами, перекрываясь иногда картиной того, как, прижав руки к груди, мать, босая и в одной рубашке, стояла у его постели той ночью.
Губы её беззвучно двигались, а из глаз медленно и ровно одна за другой текли большие, прозрачные слёзы, и когда Джастин попытался что-то сказать ей, она лишь мотнула копной тёмных волос, глухо произнеся:
— Теперь ты наша последняя надежда.
Надежду Джастин готов был похоронить на том же кладбище — Роуклайд-фрозер, единственном оставшемся после войны. Там, где, словно бродячего пса, предали земле его отца — в прошлом гордого плантатора Джеральда Калверли. Роуклайд-фрозер — место, куда уже больше ста лет свозили проституток, бандитов и бездомных, скидывая эти «человеческие отбросы» в землю, без гробов, на которые власти, брезгливо отмахиваясь, даже не выделяли денег. Кости, лежащие на костях, как в той яме, которая являлась Джастину в годы его офицерской службы на фронте и потом, в лагере, как предзнаменование, как угроза и предупреждение скорой смертельной опасности. Надежда была обречена умереть, но в самый обычный день Меган приехала из города с очередным конвертом в руках, и Джастин прекрасно знал от кого это письмо, уже не первое: не желанное и нежданное, однако пробудившее хмурую веру в то, что, возможно, не всё ещё потеряно.
Услышав голос сестры, которая крикнула через двор, что пришло письмо от Криса, Джастин кинул на землю рыболовную сеть и побежал, перепрыгивая через поваленный забор, но когда на дороге возникла лестница, он немедля проскользнул под ней, и на миг дыхание оборвалось. Джастин был достаточно образован, чтобы не быть суеверным, но в голове всплыла очередная глупая примета, что это скверное предзнаменование.