Крис так и не приехал, однако деньги высылал ещё несколько раз, подкрепляя каждое письмо коротким очерком о своей жизни. Из его ранних писем слагалась ясная картина того, что Гейт уже давно стал правой рукой нового генерала, занявшего пост Роберта Ли, и что полковник командует тремя сборными армиями, входящими в его личный воинский состав.
Ближе к концу войны, когда удары северных войск всё-таки загнали Конфедерацию в тупик, письма стали менее радостными. Крис писал, что вынужден на какое-то время покинуть Север вместе с десятками других офицеров, выдвинувших Англии просьбу о помощи, которую та обязалась оказать южному командованию в случае ожесточения боёв.
С тех пор прошло около семи месяцев, и когда неожиданно пришло это письмо, Джастин не знал что и думать, ведь война окончена и все военные получили освобождение от воинской повинности. Многие офицеры-южане стали ветеранами, не достигнув и тридцати лет, и существовали только на те деньги, что платило им новое объединённое государство — ничтожные копейки для жалкой суетливой жизни. Очередное унижение для некогда гордого Юга, ведь даже эти крохи можно было получить только после подачи прошения о помиловании.
Но судьба Гейта была для него по-прежнему неизвестна, потому что в письме всего лишь было указано время и место его прибытия из Англии. Последняя строчка послания гласила, что Крис, судя по всему, не особо нуждается в средствах, в отличие от тысяч других южан; он писал, что обязуется обеспечить Джастина работой, которая приносила бы тому доход, и если его это предложение заинтересует, то Крис будет только рад встрече в указанном месте. Однако, судя по этим сухим скомканным строкам, Джастин сделал вывод, что Гейту не особенно угодно распространяться на эту тему, но вряд ли он стал бы писать ему о том, что не заслуживает внимания, пусть даже в такой непонятной форме, и его крайнее любопытство пересилило всякого рода сомнения.
У них не было денег, теперь ещё и раздел имущества между белыми и чёрными, который грозил оставить семью Калверли даже без той жалкой хижины, где они ютились, в силу неуплаты нового налога на земельный участок — всё это невозможно было игнорировать, и вечно увиливать от проблем. Джастин вдруг осознал, что ему, действительно, ничего не остаётся, кроме как паковать свои скудные вещички и ехать в Вашингтон, в порт Джорджтаун, чтобы встретиться с Крисом в указанное время и обговорить его предложение.
Джастин снова скатывался в пучину самобичевания, называя себя упрямым кретином и глупым ослом. Эта последняя мысль неизменно вызывала у него улыбку.
«Ослу недостаёт ума, зато он отличается благонамеренностью».
Когда-то в другой жизни, в августе 1862 года, его ум рассеялся где-то под пулями янки, а благородство и благие намерения спасти свой отряд принесли ему звание лейтенанта, после феерического прорыва под Вашингтоном. У него не было выбора тогда, три года назад, не было выбора на протяжении всей войны, так нет его и сейчас, а дорога на Север сулила не только новые возможности, но ещё и давала короткий проблеск надежды на то, что ему удастся разузнать у местных, что произошло с капитаном Эллингтоном.
Надежда снова была оживлена звуком колёс, громыхающих по рельсам под поездом, уносящим Джастина в столицу его новой страны.
День напоминал весеннее утро, а морской ветерок, рябивший порою поверхность воды, отличался той ласковой мягкостью, которая так свойственна американскому лету, однако он ничуть не охлаждал разгорячённого тела Джастина, и набережная, быстро наполняющаяся людьми, стала невыносимо душной для него.
Джастин оглядывался по сторонам, окружённый пёстрой толпой приезжих, бурно обсуждающих своё путешествие, когда неожиданно высокая мужская фигура в светло-бежевом суконном пальто и широкой шляпе вдруг выросла перед ним, словно из-под земли. Джастин, с внезапно нахлынувшим недоумением, всматривался в знакомые черты, так часто маячившие в его голове в ветреные холодные ночи.
Война нисколько не убавила в Крисе того энергичного выражения, которое придавало его облику настолько устрашающий и прекрасный вид, что создавалось удивительное ощущение — словно некое таинственное и странное существо наблюдало сейчас за робко вздрогнувшим человеком. Кристофер улыбнулся при виде растерянного лица своего бывшего друга, и улыбка его казалась простоватой, но чувствовалось, что в вырезе тонких ноздрей, в какой-то особой силе этого лица было сокрыто вероломство, надменность и ещё то, чего Джастин понять не мог, но что волновало его сильнее всего — нечто новое, жадное, смелое.
— Я счастлив видеть тебя целым и невредимым, Джастин, — произнесли тонкие губы, и чёткие линии словно затрещали, полезли по швам.
Джастину показалось, что эта человеческая маска сейчас сползёт с его лица, оголив всю грязную, тщательно запрятанную мерзость его натуры.
— Не могу ответить тебе тем же, — мрачно произнёс в ответ тот, под аккомпанемент отборной ругани моряков и непрекращающийся шум толпы где-то сбоку от них.
— Понимаю, Джастин, но я безгранично рад, что у тебя ещё сохранилась частичка здравого ума, и ты всё же приехал сюда поговорить, — пытаясь не реагировать на иголку собеседника, Гейт играл так фальшиво, что наоборот подпитывал атмосферу обиды и злобы, застывшую между ними.
Джастин, едко ухмыльнувшись, решил подыграть ему, но этот пустой разговор уже начинал бесить его. Калверли полагал, что прошедший год, проведённый в постоянной молчаливой работе, воспитал в нём некое терпение и выносливость, но представить, что Крис — это сорняк на его огороде, который укоренился едва ли не до центра земли — было слишком сложно, и обычные средства восстановления самообладания тут не помогали.
— Вижу, что ни солёные воды океана, ни война, нисколько не убавили твоего жизнелюбия, или же старушка Англия так на тебя подействовала?
— Чушь! — несерьёзно воскликнул Кристофер, отмахнувшись, но взгляд, намертво приколоченный к Джастину, напряжённо следил за каждым его движением. — В Англии решительно нечем заняться — это помойная яма. Как только наше руководство подписало мирный договор с северянами, и Англия с Францией обязались открыть заблокированные порты у южного побережья, я сразу же сел на корабль и отправился домой.
Услышав последние слова, будто бы и ожидал от Гейта нечто в этом духе, не зависимо от себя, а ведомый торжествующей внутри дерзостью, Джастин встрепенулся, и с весомой долей издёвки произнёс, едва сдерживая своё негодование:
— Ты ничего не перепутал, Кристофер? Твой корабль причалил не в Техасе, а в Вашингтоне, если ты не заметил. Ты теперь называешь этот город домом, хотя ещё меньше года назад воевал под его стенами, окапываясь в окрестных лесах, как зверь, а теперь, оказывается, работаешь на чёртовых янки?
— Я могу себе это позволить, как и многое другое, благодаря человеку, чьими стараниями мне теперь дали северное гражданство, несмотря на моё звание и былые деяния, — сказал Гейт, нисколько не удивлённый этим всплеском негодования, ведь он гораздо лучше узнал Джастина за время их дружбы, нежели сам Джастин, и, предвидя отпор, сразу же перешёл к сути. — Работа, которую я хотел тебе предложить, обязывает меня и тебя также сотрудничать с северными предпринимателями, а, учитывая, что мы с тобой теперь в отставке, Север даст тебе разрешение на аренду земли почти без всяких придирок.
— …если я буду работать на них, — недовольно закончил за него Джастин, произнеся эти слова как-то более принуждённо, чем на то рассчитывал. — Что за человек, которому ты обязан своим нынешним состоянием? Он тоже продажная южная крыса, как и ты?
Крис коротко оглянулся и, резко придвинувшись, схватил Джастина за кисть руки, потянув за собой подальше от центральной площадки с таким видом, словно между ними действительно шла дружеская беседа, а не словесная вражеская дуэль. Джастин даже не предпринял попытки возмутиться или выдернуть руку, потому что он знал, что Гейт хоть и возгорелся таким пылом, что в пору было спалить весь порт, на самом деле не выплеснул бы и чернил в лицо бывшему другу, а значит, сейчас ему ничего не грозит.
— Если хочешь жить, то никогда не произноси слова «янки», «чёртовы» и «предатель» в одном предложении, — процедил он сквозь зубы, но, увидев непроницаемые глаза Джастина, поплывшие от гнева, ослабил хватку и продолжил более уклончиво: