— Придёт время, и ты сам с ним познакомишься, а пока ты должен принять решение: будешь ли ты работать со мной на Севере или останешься нищим попрошайкой на Юге.
Джастин выслушал его весьма спокойно, с большим достоинством, хотя понимал, что не Крис сейчас должен его уговаривать на эту сделку, а он сам, если хочет спасти свою семью, обязан, ломая руки и захлёбываясь мольбами, просить у Криса этот золотой шанс, но небеса были ему свидетелями — Джастин был далёк от подобного. Для себя он давно решил: хватит с него унижения, и он не хотел, чтобы Кристофер украсил его шею тяжёлым грузом нового позора.
— Я не буду работать с тобой, даже если ты мне пообещаешь тысячу долларов. Да хоть сто тысяч, я не перееду в этот мерзкий клоповник, который ты, несмотря ни на что, упорно называешь «домом»! Я бы не хотел задерживаться в этом месте больше, чем требуется. Поэтому если это всё, что ты можешь мне предложить, то я пожалуй пойду обратно в гостиницу, а завтра утром сяду на поезд до Техаса.
«Зачем я вообще приехал сюда? Найти Александра, только он меня волнует, но я не могу вернуться домой ни с чем. Где искать его, где взять деньги?»
— А если я скажу, что через год, может быть полтора года, ты уже будешь миллионером и сможешь купить половину этого, как ты выразился, «клоповника» — ты пересмотришь своё решение? — ухмыльнулся Крис при виде фыркнувшего Джастина и посторонился, давая пройти четырём матросам, катившим по набережной глухо громыхающие бочонки.
Затерявшись в меланхолическом состоянии духа, Калверли воображал, что сейчас он рассмеётся и плюнет в лицо чёртовому перебежчику, но хитроумный замысел Гейта заманить его в столицу начал срабатывать после услышанного, и Крис не мог не заметить перемены в настроении Джастина, ставшего задумчивым и словно бы опечаленным. Жар прихлынул к его сердцу, вместилищу благородной аристократической крови, остро нуждавшейся в защите и поддержке, и Джастин не знал, может ли он положиться на Криса после их последней встречи, так как былое доверие между ними полностью исчерпалось.
— Издеваешься или торгуешься? Мне не нужны твои деньги и работа, которая якорем на шее опустит меня на дно предательства, опорочив имя моей семьи. Мы никогда не будем работаться на этих выблюдков! — упрямо заявил Калверли.
— Неужели? — нахмурился Крис, и их взгляды встретились в порыве взаимного любопытства, с каким обычно юный натуралист изучает экзотическую флору и фауну, ранее ни разу не виданную, таящую столько же интересного и заманчивого, сколь и опасного.
Природа и человеческая жизнь столь же разнообразны, как и две души, запертые в организмах этих мужчин, одиноко застывших в стороне от людской толпы.
— Тогда скажи, что тебе вообще не нужны деньги, и, возможно, я тебе поверю. Ты усердно приводишь в порядок свои земли, а своей семьёй не пробовал заняться?
— При желании я найду деньги, — Джастин просто опустил голову, скрестив руки на груди, глядя с досадой на кончики своих дырявых изношенных сапог. — Украду, если понадобится, но мои близкие никогда и ни в чём больше не будут нуждаться, — он задыхался от тихой злости и со стоном цедил слова, словно его придушил этот тяжёлый лживый аргумент.
— Слово офицера — это нерушимая клятва, но земля тебе не сможет поклясться в том же. Земля не исполнена забот о будущем, и ты не знаешь, сколько ещё таких годов как этот ты будешь сидеть без урожая, — заметил Гейт, и Джастин обречённо вздохнул, слушая, как этот язык извивается во рту, будто змея в каменном гнезде, которая вызывает в первую очередь отвращение, но стоит умерить свой пыл и становится ясно, что в бессвязном гадком шипении улавливается жёсткая правда.
— Зато я теперь постоянно размышляю о будущем, поэтому я знаю, что мне делать. Твои подачки мне не нужны, и ради Севера я и пальцем не пошевельну, не дождёшься, — даже понимая всю серьёзность проблемы и всю глубину собственной глупой упёртости, Калверли не смог проглотить свои последние слова, и ответная реакция Гейта ясно выражала его утомление от этого спора.
— Ты не понимаешь что-ли, что всё частное имущество Юга уже перешло во владение Севера, и вскоре они слижут с нашей земли всё, до последнего камня. Все свои деньги из конфедеративных банков я перевёл в Вашингтонские — так надёжнее, потому что южные банки они разорят сразу же. Я приплывал сюда около двух месяцев назад, за которые начал строительство своего нового дома. Я никогда не вернусь на Юг. И тебе бы не советовал.
Этот насмехающийся лик — лживый образ, прикрывающийся узами дружбы, некогда настолько прочной, что разорвать её не удаётся и по сей день — придавал Гейту жизнь, движение и форму. Теперь же, только одни эти слова снова сделали его тем человеком, что навсегда застыл в памяти у Джастина — существом, извергающим в ответ на доверие лишь пошлость, грязь, глумление и издёвку. Глаза лукаво скошены, лоб нахмурен, губы искривлены в улыбке, и Калверли видит в этих чертах помимо недовольства ещё и похоть, отчего у него подкашиваются ноги, хотя он малодушно всё сваливает на второй день вынужденной голодовки.
— Мне порадоваться за тебя или сказать прямо, что ты просто чокнутый? — набравшись смелости, сказал Джастин. — Ты воевал против янки, чтобы потом, под шумок, перебраться к ним в столицу и сберечь своё состояние? А может быть, ты просто пытаешься спасти свою жалкую шкуру?
— Джастин, опомнись! — уже срываясь на крик, откликнулся тот. — Реконструкцию Юга ты не переживёшь, ты уже едва способен на это. Они сделают всё, чтобы искоренить любые попытки восстания и начнут с таких, как ты — отшельников, работающих только на себя. Ты хочешь остаться без крыши над головой, без денег? Ты единственный мужчина в семье остался, и ты не имеешь права подставить своих близких под такой удар.
— Свои обязанности я ещё помню, благодарю, — отдельные слоги шипели между дёснами, некоторые слова затерялись и утонули в гневе, когда страшная, огромная, но тихая волна раздражения и злости в очередной раз затопила его грудь, поднялась выше — сжала горло. — И выслушивать от предателя такие слова я не намерен, так что уйди с дороги или я закачу такое шоу, какое ещё не видел Вашингтон.
Джастин двинулся было вперёд, чтобы выйти обратно на главную площадку и добраться до гостиницы, где он сможет обдумать, как побыстрее исчезнуть из этого города, но вдруг недалеко от Джорджтауна забили колокола восточной башни, словно вестники неминуемой беды, догнавшей его в спину колкими порывами морского ветра, колокольного боя и острыми словами:
— Называешь меня предателем после того, как сам два года подставлял свою задницу Эллингтону и выдавал ему наши планы? Война уже закончилась, и нечего геройствовать тому, кто потерял остатки своей чести в постели врага.
— Может быть, не стоит открывать свой поганый рот змее, которая годами ютилась у меня под боком, чтобы потом укусить и впустить отраву в кровь? — развернувшись, заявил Джастин, почти уверенный, что ему это послышалось, но кровь в его венах пульсировала в унисон ударам колокола, и этот звук, расхлёстывая убывающие секунды, вдруг наполнил его голову звучанием давно исчезнувшего из его жизни голоса.
Джастин слышал Алекса так отчётливо, как никогда прежде, и слова Гейта внезапно вернули его в реальность, в которой он ужасно глупил, возможно, упуская свой последний шанс на то, чтобы снова увидеть капитана, который мог сейчас находиться где-то в столице. И Крис напомнил ему об этом, но как только бой с башни прекратился, полковник снова заговорил — подчёркнуто резко, отрывисто, словно отплёвываясь:
— Ты должен быть доволен собой Джастин, ведь и твоими стараниями Юг проиграл. Ты внёс свой особый вклад в наше поражение, не сбежал, обладая столь важной для нас информацией, а трусливо остался отсиживаться в плену. А Эллингтон, похоже, так просто забыл о тебе, что оставил на произвол судьбы, и теперь ты упорно распеваешь патриотические лицемерные лозунги у себя на плантации, уповая, чтобы никто не узнал о том, что ты виновен в уничтожении Конфедерации даже больше, чем наши командиры.
— Сколько ещё грехов ты считаешь себя вправе спихнуть на меня, будучи ничем не лучше? — бросив на него косой взгляд, Джастин угрожающе выпрямился, в безмерном мучительном усилии стараясь сдержаться, чтобы не размозжить череп своего собеседника о каменный парапет набережной, хотя он всерьёз начинал думать, что хорошо бы ударить со всей силой, разбить вдребезги это застывшее глумление. — Из нас двоих один лишь я остался верен, а ты — офицер-перебежчик, никчёмный трус. Боялся, что тебя осудят, что заберут земли и деньги? Ты не офицер, ты и не воин: твоё командование в лесу под Вашингтоном, в день, когда я примкнул к вашему лагерю, было одним из самых ужасных промахов за всю войну! Если бы ты послушал меня, то мы бы удержали свои позиции у столицы.