— Я выиграл себе десятки лет спокойной, обеспеченной жизни в столице Штатов, а ты, если не примкнёшь к победителям, лишишься всего, — возразил Гейт, полный горделивой уверенности в своей правоте. — Твою землю отберут у тебя, Джастин, а семью выбросят на улицу, а как только Реконструкция с потрохами поглотит Юг — всем «бунтовщикам» придёт смерть от правосудия.
— И только ты настолько умён, что так легко распрощался с совестью и сбежал от трудностей. Посмотрим, сможешь ли ты сбежать от смерти, — Джастин чувствует, как трепещет в нём злая энергия и вздымается от возмущения грудь.
Страх и сомнения выражаются одинаковым трепетом перед устрашающей неизвестностью, которую ему так и не удалось прояснить ни на миг. Этот человек утомил его. Он был ужасом его ночей, тьмой и грязью на его душе, страхом и насмешкой его жизни. И шансом на другую жизнь. Но пепел задумчивости и сомнения оседал в мозгах Джастина слишком медленно, поэтому он развернулся и ускорил шаг, намереваясь вернуться в свой гостиничный номер, недалеко от порта, и всё хорошо обдумать.
— Мне-то больше ничего не угрожает, в отличие от тебя, — тихо сказал удаляющейся фигуре Кристофер, и шумная весёлая набережная затопила их потоком суетливых людей, между которыми в ответ ему проскользнуло короткое:
— Отправляйся к чертям.
Джастин почти бежал и смог замедлить шаг, только когда в левом боку пронзительно кольнуло, а порт остался далеко за спиной, и уже через три минуты он увидел крышу своей гостиницы. Тяжело дыша, он добрался до усаженного деревьями бульвара, соединяющегося с улицей, ведущей в центр Вашингтона, которая спускалась к площади, вернее, террасе, возвышавшейся над гаванью. Джастин знал, что если идти всё время прямо по этой дороге пешим шагом, то минут через сорок перед ним вырастет устрашающе-великое, пожирающее пространство здание Капитолия, оплетённое длинными широкими подъездными аллеями и песчаными дорожками, ведущими вглубь палисадников. Место, с которым связаны глубоко засевшие в голове воспоминания о едва не пролившейся крови капитана Эллингтона и хитро продуманном плане побега из столицы.
«Я обязан ему своей жизнью. Я всем ему обязан. Мне никогда не расплатиться с ним».
Джастин всего на миг замедлил шаг, стоя на перекрёстке и глядя на эту дорогу, но быстро встряхнулся, словно от пыли былого, и перешёл на тенистую сторону улицы. Дома во французском стиле, с подъёмными рамами, полуциркульными окнами над входами и булыжными внешними дворами, мирно соседствовали с католическим храмом и угрюмыми испанскими особняками, оставшимися ещё со времён испанской колонизации.
Мостовая была раскалена, воздух, дохнувший ему в лицо, был так горяч, словно превратился в жидкую лаву и как только Джастин закрыл за собой двери, оказавшись в маленькой гостинице, он почувствовал облегчение и жажду. Калверли остановился здесь вчера, поздним вечером, почти ночью, просчитав, что это место подходит ему по деньгам. Оно привлекло его и своей отчуждённой, безлюдностью и тишиной, о которой Джастин просто грезил. На два жилых этажа приходилось помимо него самого ещё два постояльца. Но он не учёл близости порта, и, судя по тому, сколько в эту дыру набилось сегодня народ, Джастин был уверен, что его спокойному времяпрепровождению настал конец. Шумная компания матросов, расположившихся за угловым столиком, вела отнюдь не мирную беседу, буйно жестикулируя и крича; всё это грозило перерасти к вечеру в нешуточную потасовку. В сизом дыму общего зала покашливали курящие «синие солдаты», спокойно потягивая эль.
В дверях он столкнулся с девушкой, которая при виде Джастина помахала ему рукой — это была дочка вдовы, держащей гостиницу, и она явно куда-то спешила. Невообразимая смесь из запахов кислого пива, горелого жира, табака и немытых тел после раскалённого, но чистого воздуха улиц — сшибала с ног. У незажжённого очага, ссутулившись, сидел молодой, но уже лысеющий мужчина, он ел рыбу с брусникой и поминутно зыркал вокруг шальными, пьяными глазами. Дородная хозяйка протирала замызганным полотенцем стойку и покрикивала на нерасторопного мальчонку, который с понурым видом летал между столиками, едва успевая подтаскивать гулякам кружки с пойлом. Портовые шлюхи, расслабляющиеся после бурно проведённой ночки, жевали чёрствый хлеб и старое мясо, запивая еду вином, и, посмеиваясь жирными губами, бросали кокетливые взгляды на мужчин, а те равнодушно окидывали их оценивающими взглядами, приглядывались к тому, что предлагалось; приличной-то женщины тут, конечно, не встретить, да и не место им в подобном гадючнике.
Джастин быстро проскользнул к лестнице, ведущей из маленькой забегаловки на второй и третий этажи с номерами. Зайдя в свою убогую конуру, он почти без сил кинулся на разобранную кровать, утомлённый жарой и разговором с бывшим другом. То, что в привычном понимании людей обычно называли мебелью, тут представляло собой кишащую вшами, жалкую рухлядь, несмотря на цены, которые устанавливала овдовевшая хозяйка этого клоповника. Джастин отдал за крошечную комнатку шесть долларов, и теперь в его кармане не было ни цента. Однако он предвидел, что цены в столице легко оставят его нищим, а потому готов был взяться за любую работу, не брезгуя и самой грязной, но то, что предлагал ему Кристофер, внушало паническое опасение на почве неизвестности.
Сомнения разрывали Джастина на части: он всё же не мог избавиться от назойливого ощущения, что его поспешный отказ крайне неразумен, ведь из них двоих именно Гейт всегда был материалистом, не упускающим любой выгоды — хоть за карточным столом, хоть на охоте. Он действительно был отличным охотником, а Джастин всегда был птицей высокого полёта, и пока те, кто на земле, заряжали ружья, он летал, не глядя вниз, а когда пришло время пасть на землю, он понял, что не готов, что не умеет жить за пределами своей привычной среды.
Война изнурила его, плен сломил, любовь покинула, смерть насмехалась над его слезами, но довершила своё дело нищета: он слишком долго парил в небесах, сквозь облака своих призрачных замков, несясь навстречу тёплому ветру пустых иллюзий, и он не умел ничего, но вновь предаваться забытью — было равносильно самоубийству. Калверли без сомнения верил, что Гейт с лёгкостью смог обзавестись необходимыми связями и завязать дружбу с нужными людьми в столице, и его слова внушали доверие — как и всё, что Джастину доводилось слышать от него прежде.
Кристофер всегда выполнял свои обещания, и сейчас, сидя в душном номере, Калверли уныло смотрел, как кружат в лучах солнца мельчайшие пылинки его неуверенности, испытывая в минуты этого оцепеневшего внимания сложное чувство умственного возбуждения и душевной придавленности. Он вздохнул, запустив пальцы в грязные волосы, распустил длинный хвост, и, покрутив в руках изодранную ленту, с изрядной долей досады и раздражения подумал, что ещё до темноты ему нужно найти Гейта и дать своё согласие, иначе он пропал.
«Честь, долг, доброе имя… Своё благородство засунул бы себе в… Будто после того, что с тобой было, ты ещё можешь рассуждать об этом. А, ну да ладно! Ты непроходимый идиот, Джей. Твоё упрямство и глупость тебя погубят. Что я делаю?..» — думал Джастин, слушая гул улицы, доносящийся из распахнутых окон.
Он ни к чему не был по-настоящему привязан на Юге, кроме семьи, не обладал достойным имуществом, не имел он и никаких сожалений. Но у него имелись неистовые страсти, питавшие одно единственное желание — найти капитана Эллингтона, чего бы это ни стоило. Ради этой цели Джастин готов был осесть на Севере на какое-то время, но, порвись одна только нить в паутине, которой он оплёл свой маленький мир — и вся сеть мгновенно распустится. Поэтому он не мог рисковать и возвращаться домой, ни на шаг не приблизившись к своей цели, иначе южная рутина и постоянная борьба с собственными страхами сломят его. Среди обитателей Юга и вернувшихся домой солдат, которым довелось пройти столько же, сколько и Джастину, и при этом не познать и малой доли тех испытаний, что выпали на его долю — он был таким же раздробленным и заживо гниющим, как и они все.