— И кто же подсунул тебе, старина, такой чудесный набор зелени? — ухмыльнулся Джастин, почти проникшись сочувствием к младшему лейтенанту, на лице которого отразилась настоящая усталость, и Джим с особым выражением, словно произнося запечатлённую на языке фразу, отрывисто пробормотал, как если бы ему не хватало дыхания или слов:
— Тот, на кого я работаю. Теперь я командующий личной охраны малого совета, и догадайся, кто за этим стоит?
Джастин не мог не понять, к чему клонит Бивер, а в его серых глазах развернулось целое пространство, в котором ясно звучал немой ответ. Калверли понимающе кивнул.
— Гейт всегда жил на широкую ногу, я не удивлён, что он тебя оставил себе в охранниках. Кто ещё сможет прикрыть его тощую задницу, кроме тебя, Джим?
«Значит, всё это правда. Наверное, солнце село сегодня на востоке, а море побагровело — ты не соврал мне, Кристофер. Ты и вправду сколотил состояние».
Это объясняло многое, и в первую очередь доказывало то, что Джастин — чёртов параноик, который вместо того, чтобы открыть рот и воскликнуть восторженное согласие на предложение бывшего друга, повёл себя, как обиженный ребёнок, делая странную паузу и колеблясь из-за своей глупости и сомнений. А теперь он — оборванец, скитающийся по ненавистному городу, словно заблудший призрак в поиске возможности закончить свои незавершённые дела. Слова дошли до языка слишком поздно, и Калверли боялся, как бы он не упустил свой единственный шанс, и чувство опустошённой растерянности поднимается в нём, как ледяная мутная вода в колодце, готовая перехлестнуть через край.
— Хватит льстить мне, сынок, — засмеялся Бивер, и Джастин улыбнулся в ответ, так, словно он и вправду говорил с отцом, таким, какого никогда не знал и уже не узнает, даже в изматывающих кошмарах и призрачных мечтах. — Лучше скажи, какого беса ты тут ошиваешься? Едва на пули не нарвался. Или у тебя такая привычка дурная, находить себе на причинное место неприятности? — Джим потрепал Джастина по плечу и сразу же посмотрел на свою ладонь, испачканную от одного лишь прикосновения — пылью и копотью. — А вы что уши развесили, бесовы отродья?! — от неожиданного крика офицера Джастин вздрогнул; он ещё помнил, что такое приказ и как надлежит исполнять его, но то, с какой скоростью исчезли солдаты-янки, поразило его, и Джастин рассмеялся от души, под громкую тираду Бивера. — Быстро вернуться на свои посты, и чтобы никакой стрельбы! Иначе будете сами оправдываться перед начальством, почему их покой нарушен. Мне уже осточертело им задницы вылизывать из-за ваших промахов, сукины дети!
Джастин, отсмеявшись, понял, что уже давно так не веселился, но это топтание на месте не шло в сравнение с его нетерпеливым стремлением прибегнуть к любым средствам и способам найти Гейта, поговорить, сказать, что он переменил своё поспешное, необдуманное решение.
Исполненный внутренней убеждённостью, без малейшего представления о завтрашнем дне, с необъяснимым хаосом в голове и голодной резью в животе, Джастин выпалил, едва Джим закончил полоскать уши своих солдат нещадным криком:
— Мне нужен Кристофер. Я должен его увидеть немедленно.
— Исключено, — покачал головой Джим, оглядываясь на громадные ворота за его спиной, словно остерегаясь быть подслушанным. — Прости, Джей, но с шести вечера ворота не открываются никому, у кого нет пропуска. Сейчас уже почти восемь. Завтра я смогу помочь тебе с этим, но сегодня, увы… Возвращайся откуда пришёл. Не разгуливай у этого места.
Джастин невольно проследил за его взглядом: там, за оградой, просвечивалось бурное море огней и дым на небе, справа и слева все богатства этого места пылали огнями, как миллиарды сверкающих гроз. Джастин опустил голову сразу же, от резкой боли в глазах — он никогда не был связан с этим народом, он плакал от горя перед взводом их солдат, которые держали его на прицеле в «лагере смерти», он принадлежал тем, кто пел перед казнью, распевал свою прощальную песню, несмотря на отсутствие музыки. Но сейчас он находился в аду, а воздух ада не терпит гимнов. Северянам удалось раздробить не только их страну, но и страдающую душу своего пленника, почти неживую, в которой когда-то горел свет — лучезарный и тёплый, а теперь вместо него там сверкают красные слёзы в отблесках суровых похоронных свечей. Джастин смотрит по сторонам и знает, что ему необходимо попасть туда, за пределы тех одиноких ночных улиц, по которым бродит обедневшее безумие — его путь теперь ведёт в место, олицетворяющее собой высший свет — презренный им и желаемый одновременно. Он был готов войти в эти ворота и слиться со всем их вожделением, эгоизмом и всеми грехами, кроющимися по ту сторону, лишь бы выбраться из своего застоявшегося и гнусного болота. Его удручало благородство собственного нищенства, и Калверли не хотел остаться в этой трясине, видя себя заблудившимся в минувших веках.
— Джим, я еле дошёл сюда, я на нуле, — опалив лёгкие коротким судорожным вздохом, промолвил он. — У меня нет ни цента! Я последние деньги всадил в гостиницу, до которой два часа ходу… И то, за сегодня я не заплатил, мои скудные вещи наверняка уже в канаве. Ради бога, не гони меня!
Джастин благоразумно посчитал, что — к чему бороться с собой и сохранять робость в мире, полном отвращения и предательства, гнева и тоски, в то время, как его тяжёлая ноша сковывает движения. Он мог сейчас развернуться и уйти, последовать совету Джима и, чтобы крепче спалось, надраться в ближайшем трактире за счёт заведения, а под утро свалиться в канаву со сломанной шеей за то, что не заплатил по счетам.
Но бродить в одиночку по здешним дорогам, обременённым своим отчаянием, пустившим корни страдания рядом с собой и волоча их по земле — Джастин не хотел; он чувствовал, как крепнут в нём уверенность и упрямство. Его кровь залила этот край в своё время, его крики поднимались в небо над этим городом, а люди, живущие здесь — разве могли они почитать святость духа или молиться кому-то, кроме языческого зверя? Они придумали себе красивую ложь, они живут в ней, они предложили свои идеалы в обмен на совершенство и теперь окапываются в иссохших гробах, а он добровольно стоит у ворот их мерзкой опочивальни и порывается попасть внутрь, и только Джим отделят его от того, что по ту сторону жизни.
— И что ты предлагаешь? — жалкие слова Джастина обескуражили Джима, в глазах которого сверкнула смутно очертившаяся печаль, но видя, как монотонно роняет секунды тишины застывший в ожидании Джастин, Бивер с тяжёлым вздохом сказал, едва различимо:
— Я дежурю до семи утра и не смогу с тобой тут сидеть.
— Не надо хернёй страдать. Я что, за собой не присмотрю, что ли? — все чувства Джастина пришли в волнение, и не только его лицо, но и вся худая, угловатая фигура выражали полную боевую готовность.
Невозможно было усомниться, что какой-либо аргумент мог бы помешать ему настаивать на своём, и Джим это понял, слегка нервно сказав, всё ещё колеблясь:
— Ты полагаешь, что это хорошая идея, остаться ночевать под забором? Ради всего святого, Джей, уймись, это же глупо…
— В семь утра я жду тебя на этом месте, — огонь дикой радости маленькой победы заполонил его тело и свёл мускулы, сделал все другие чувства бесформенными, когда Джастин понял, что Джим сдался. — Отведёшь меня к нему.
— Джастин, зачем тебе это надо? — это не было продолжением спора, Бивер не настаивал больше на том, чтобы Джастин уходил куда-то на ночёвку, словно прочитав в его голове твёрдость и упорство, которые невозможно искоренить.
Видел ли Джим окружающие его непоколебимые образы галлюцинаций, веру в новую жизнь, гнёзда пламенных принципов — Джастин не знал, но следующий невнятный вопрос он слушал внимательно, почти спокойно, так, словно Джим был частью его рассудка, который иногда приходится слушать.
— После того, что он… Ну сделал, тогда. В общем, я не знаю, что за демон в него вселился, но это было… ужасно. Я видел, каким ты был в нашем лагере, я знал, что он с тобой делал каждую ночь. Он совершил чудовищное преступление, он не раскаивается, и это безумство порождает ужасы в моём сознании. Ты же мне словно сын, Джей. Я не хочу, чтобы по возвращению к нему всё случилось вновь. Это непростительно, это низко.