— Кто говорит, что я его простил? — Джастин откровенно вздрогнул и почувствовал жуткую жажду, как во время лихорадки, и безмятежность соскользнула с его лица в тот же миг. — У лезвия две стороны — друг может обернуться врагом, а враг другом, но никогда лезвие, орошённое кровью, не затупится. Он порежется, снова. Я не буду проливать свою кровь, я напьюсь чужой.
Минуя гигантские бастионы своей гордости, Джастин ощущал, как непрестанно вибрирует под рёбрами душа, разрастаясь, как опухоль, всё громче заявляя о себе с каждым словом, подпитываясь нарисованной в голове кровью недруга, оживая под сумеречными волокнами мести, ежесекундно бурлящей в его мозге. Смерть проносится перед глазами Джастина так явно, что он не сдерживает вздоха, вспоминая, как глядя на засохшие глыбы земли, погубившей их урожай в прошлом году, он держал в руках очередной конверт с деньгами и думал:
«Я отомщу тебе и за это унижение, Крис. Жизнь моей семьи и моя собственная зависят от твоих чёртовых подачек. Раскаяние в человеке всегда предполагает, что до преступления он был честным. Крис, тебе всегда было чуждо чувство справедливости, ты не ведаешь раскаяния, ты никогда не был честен со мной. Я всё тебе верну. До последней капли».
— Джастин, то, что Гейт сделал, конечно, преступление перед богом и душой, но ты говоришь о мести. Опомнись, если тебе нужно попасть к нему для того, чтобы вонзить нож в глотку — прости, я тебе не помощник, — злость Джастина достигла критической точки, проникая во все поры сущего, разлетаясь золотистыми искрами из глаз, и Джим рассудил это по-своему, зная характер Джастина и его суть. — Лучше сразу разворачивайся и иди себе, куда глаза глядят.
— Я не буду убивать его, — не испытывая угрызений совести, сказал Джастин, ускользнув, наконец, от источников своих возвышенных бредней, и, придя в себя, он понял, что старику Джиму не обязательно знать о его сумрачных планах, дерзких решениях, жестоких идеалах справедливости и проснувшихся, после двух лет спячки, смертоносных инстинктах. — У меня другая цель, он всё сделает сам. Без моей помощи. Это не месть, Джим, это правосудие.
— У тебя нет никакой морали, Джастин! — теряя терпение, воскликнул Джим, услышав едкий короткий смешок, выползший из беспросветной печали:
— Мораль — это слабость мозга. Не смотри на меня так гневно, я ещё никого не убил.
— Надеюсь, ключевое слово «не убил», — огрызнулся Бивер, не слишком довольный полным отсутствием нравственности у своего приятеля.
— Нет, — осторожно ответил Калверли, зная, что грань между пониманием и отторжением тоньше человеческого волоска, но он знал, что Джим поймёт его; возможно, когда-нибудь представ на суде в свой смертный час, он услышит от друга слова негодования и возмущения, но сейчас Джим был тих и задумчив.
«Я столько раз беседовал с призраками своего прошлого существования, что поверил, будто буду счастлив, живя одной мечтой и затерянным идеалом, на родине мрака и вихрей. Но теперь я знаю что делать».
— В семь утра я буду здесь, — коротко сказал Джим и протянул офицеру руку, которую Джастин охотно пожал.
***
— Скажи мне, что я не допускаю сейчас самую ужасную ошибку в жизни, — пробурчал Бивер на следующее утро в назначенное время, растолкав едва продравшего глаза Джастина, заснувшего неподалёку от подъездной аллеи, среди кустов густого папоротника.
— Я что, гадалка, говорить то, что ты желаешь услышать, Джим? — промычал тот, сжимая одеревеневшие пальцы ног и сонно проморгавшись, чтобы побудить тело, потерявшее за ночь подвижность, к какому-нибудь осознанному действию.
Несмотря на затёкшие мышцы и замёрзшие пальцы, Джастин радовался от чувства, что жив, и как бы болен он не был, но долгую ночь на холодной земле всё же смог продержаться.
Джим был сер и хмур, выглядел слишком уставшим и в большей степени выпившим, чем накануне, и Джастин от всей души пожалел его, потому что ему столько приходится тащить на своей службе, так же как и сотням других южан, застрявшим в этом краю и вынужденным работать и прогибать спину под янки.
Джастину тоже было суждено влачить свой капкан, но он старался, чтобы тот хотя бы не защемлял важных для жизни органов, но и высвободиться из него было уже невозможно — как только Джим помог ему подняться с земли и подвёл к открывшимся воротам, Калверли окончательно понял, что отступать уже некуда.
— Если у тебя возникнут сложности, пообещай, что сразу скажешь мне. Не держи меня в неведенье, — на большом и широком лбу Джима от напряжения налилась жила, и Джастин, ещё слабо соображая после глубокого сна, не мог понять, кто из них больше волнуется — он или Бивер?
— Само собой. На моей памяти нет такого случая, когда я бы соврал или утаил что-то от тебя, — недоумённо отозвался Калверли, чувствуя мучительную неловкость, необъяснимую тяжесть от собственных слов. — Помнится, мы с тобой всегда неплохо ладили, ведь так?
— Так точно, лейтенант. Ладно, возможно, я просто старый болван, накрутивший себе чёрт знает чего, — с наигранной непринуждённостью сказал Джим, но лицо его было таким странным образом бледно и угрюмо, что начинало казаться, будто бы он обременён грузом неуверенности.
— Может и так, — вздохнул Джастин и глянул вверх в безоблачное ясное небо. — Не воспринимай мои слова буквально, я сам порой не верю в то, что произношу вслух.
Ещё несколько минут они вели отрывистую, рассыпчатую беседу на разнообразные темы, и Джастин понемногу узнавал о новой жизни на Севере. Как только разговор зашёл о делах повседневных, Бивер стал весел, остроумен и занятен — далёк от глухой скрытой напряжённости, которая висела между ними со вчерашнего вечера; сегодня, напротив, он сыпал шутками, и многие из них были новы для Джастина. Он неожиданно для себя заметил, что и сам не прочь поговорить о чём-нибудь отвлечённом: о старых временах до войны, о семье, домах, погоде и очаровательных европейках, лишь бы не о деньгах и службе. В синеве над Джастином кружил ястреб — маленький, точно соринка в глазу, вернее сказать, в глазу у неба, — временами камнем падая вниз с таким звуком, что, казалось, небесная завеса рвалась в клочья. Калверли виделось, что птица вот-вот упадёт наземь, но ястреб опять исчезал, а Джастин не мог отвести от безоблачного неба взгляда, пока голос офицера не вывел его из задумчивого созерцания:
— Ступай ближе ко входу. Он — ранняя пташка, должно быть, скоро будет выезжать, — Джим кивнул в сторону ворот, а сам быстро ускорил шаг и направился к двум патрульным неподалёку от них, наверняка, чтобы дать новые указания на сегодняшний день.
Сказать, что Джастин был ошарашен этим заявлением — ничего не сказать; веками устоявшиеся традиции и стереотипы, что благородным людям работать зазорно, подкреплённые жизнью на рафинированном Юге, где всю работу выполняли рабы и надсмотрщики, были разбиты и попраны северянами в бесконечной погоне за наживой. Гейт — ранняя пташка, это было что-то новое, чужое веяние чужого города и чуждых нравов.
Джастин стоял напротив ворот и смотрел на бесчисленное количество почтовых дилижансов, пролёток и телег, спешащих развезти товары в лавки и на местный рынок, пока обитатели района ещё сладко почивали в своих постелях после очередного бала, приёма или карточной битвы в клубе. Перед его взором раскинулся весь район Флюке-Брайн грей, в полном своём великолепии.
Дома казались экстравагантными, а над крышами их стояла такая тишь, что, кажется, сами стены беззвучно вздыхают сквозь окна и проёмы, оттого, быть может, что есть в них что-то и от фарса, и от пропасти, и от душераздирающего одиночества, от отсутствия красок, от недостатка музыки и радости. С таких грандиозных высот всегда быстро скатываешься, но внизу всё было иначе: небо разрывалось взмахами крыльев ястреба, который улетал так стремительно от этого места, словно боялся запутаться в паутине грязных улиц, и ему было не интересно наблюдать со своих высот за каламбуром, творящимся внизу.
Джастин с тоской проводил его взглядом. Новые хозяева мира — ранние пташки: спешащие в суете клерки, торговцы, нувориши, разбогатевшие за время грабительской войны, ростовщики и банкиры. Имена этих людей звенят золотыми монетами, словно настоящее американское достояние: мир, отличный от того мира, к которому привык за эти годы Джастин — наполненного воздухом, полным солнца, трав и смеха.
Гувернантки, выводящие своих юных непоседливых подопечных на прогулку, дабы они не мешали почивать высокопоставленным родителям, сбивались в шумные стайки, направляясь к Дубовому саду. Джастин поймал взгляд одной из этих милых на вид созданий — он выглядел обычным нищим и оскорблял их взор своим присутствием. По тому, как прелестные северянки поморщили свои носы, он понял, что и запах от него стоит соответствующий, и поспешил уступить им дорогу, зайдя в тень кипарисной аллеи, чтобы скрыться с их глаз. Эдакий бродяга, готовый, по мнению самодовольных прислужников этих свинцовых блистательных полубогов, напасть исподтишка на каждого выряженного северянина или ребёнка.