Калверли едва успевает повернуться, как дверь за его спиной захлопывается, и он даже не пытается кинуться к ней и предпринять попытку открыть, услышав, как лакей повернул ключ, оставив дожидаться Гейта. Джастин зло шипит какое-то ругательство, но от безделья сходить с ума он не намерен, а потому вновь оглядывается, ища, чем бы себя занять.
Комната выполнена в стиле рококо, с элементами китайских мотивов, таких как фарфоровые китайские вазы, стоящие на полу, к которым Джастин неосознанно дотронулся, удивлённо осматриваясь и думая, что эти покои напоминают лакированную изящную шкатулку, в которой его закрыли как ценный сувенир.
Он медленно идёт вдоль окон с высокими карнизами из гладкой меди, оглядывает зелёную напольную лампу, у стены — французский резной шкаф второй половины прошлого века. Приближается к широкой кровати с балдахином и великолепным стёганым, расшитым атласом изголовьем, а рядом находится подзеркальный столик, отражающий на своей гладкой поверхности ансамбль из тысячи отблесков. Дойдя до неприметной дверцы за изголовьем, Джастин обнаружил купальную комнату, с вычурной фарфоровой ванной на золочёных ножках и золочёными же кранами.
Он немного удивился тому, что в доме Криса был водопровод, ведь, пока они жили на Юге, такие блага цивилизации не были им доступны, да и не были они необходимыми: ни к чему были подобные траты при наличии бесплатного рабского труда. Джастин даже никогда не задумывался, откуда бралась вода и как исчезала в его доме, в его ванной.
Дверь распахнулась, и слуги, обогнув застывшего на пороге Джастина, вылили горячую воду из принесённых вёдер в ванну, а лакей, открутив кран, разбавил кипяток холодной водой и, бросив снисходительный взгляд на Джастина, удалился.
Джастин с наслаждением погрузился в горячую воду.
Вернувшись в спальню, парень садится на высокую кровать, и голова его, словно под тяжестью, падает на подушку, и он понимает, что вымотан слишком сильно, а потому сон — единственная достойная награда для него этим днём. Джастин знает, что в этом месте ему ничего не угрожает.
***
— Мы можем всё обговорить и завтра, если ты настолько устал, — сказал Крис, когда Джастин заворочался в постели и открыл глаза, обнаружив его сидящим в кресле напротив.
— С твоей стороны было весьма великодушно запереть меня тут, но мне кажется, что теперь я ещё более разбит, чем прежде, — ответил ему Джастин, растирая зигзаговидные отметины от подушки на своей щеке. Его мучили тяжёлая головная боль, голод и жажда, а, судя по опустившимся за окнами сумеркам, он провёл взаперти довольно продолжительное время. — Ты давно здесь?
Джастин приподнимается, выглядывает в хмурое окно, глядя на меланхоличную и золотистую ленту заката, и мир теряет все свои красочные и вульгарные тона; над Флюке-Брайн грей сгустились туманы и укоренились дома; длинная дорога, словно красно-чёрная лента, вела к чудовищному городу, на который опускалась медленная, бесконечная ночь.
— Относительно, — бросил Гейт, не сдвинувшись с места, но переменившись в лице, сразу же ослепив Джастина широкой довольной улыбкой, которая, в действительности, была чрезмерно тернистой для его подлой натуры. — Ты проспал десять часов, но моё предложение в силе.
— Какое? — губы Калверли сами собой складываются в рефлекторный вопрос.
— Заняться делами. Ты же не хочешь тянуть с этим?
— Нет, — помотал головой Калверли, чувствуя, что больше невозможно погрузиться в эту индивидуальную атмосферу сомнения, в туман физических угрызений, при одной мысли о которых уже возникает печаль. — Но прежде, я должен написать в Техас, чтобы успокоить родных. Они уже несколько дней ничего не слышали обо мне, — медленно добавил он, не до конца уверенный, что вправе сделать это, находясь на попечительстве у Гейта, но постоянное ощущение неисполненных обязательств угнетало его даже во сне.
— Тогда бери бумагу, она в письменном столе, — кивнув на указанный предмет, сказал Крис, вполне мирно, но Джастин видел краем глаза, что тот, с лёгкой тенью напряжения, наблюдает за тем, как он достаёт бумагу из столешницы и подвигает к себе чернила, заправляя ими ручку. — Пиши что угодно, но поживее, если мы хотим успеть.
— Куда нам спешить? — тщательно обдумывая строки письма, спрашивает Джастин, не отрывая глаз от чистого листа перед собой.
— Сегодня мы ужинаем в клубе, там новое шоу, — словно между строк говорит Крис, и голос его звучит подозрительно весело. — Славное место, чтобы отдохнуть после тяжёлого дня. Ты не прочь расслабиться, Джей?
— Ещё сильнее расслаблюсь и впаду в кому. Мне обязательно идти туда? — огрызается тот, слыша этот неумолчный рокот в голосе полковника, который так часто принимал за беззаботный лепет бриза; холодные волны пронзают его душу, оставляют в ней незаживающие язвы, а солёный поток недоверия оживляет память о мучительном начале их размолвки, когда впервые Джастин познал такую боль от предательства.
— Да, — другого ответа юноша и не мог ожидать, а Криса, похоже, неуверенность собеседника нисколько не смутила, и он продолжил:
— Там и подпишем договор, а по дороге я введу тебя в курс дела.
— Так просто? Я думал, мне придется душу отдать в залог, а договор кровью подписать, — сардонически изрёк Калверли, отложив ручку, так и не начав письма.
— Можешь и так, я не против. Но твою кровь я и так смогу пролить, а душу забрать — тоже не составит особого труда. Так что, не зарекайся, — ухмыльнулся Гейт, и оба мгновенно почувствовали, как в комнате ожили и буйствуют враждебные стихии, когда в ужасе расширяются серо-зелёные глаза, сжимаются кулаки и яростно трепещут ноздри.
Слова, произносимые тонкими губами и острым, словно у гадюки, языком, окропляют злостью и старым приевшимся страхом мысли Джастина, когда тот тихо шипит в ответ:
— Кровь отравлена, а душа гнила. Тебе сойдёт, в самый раз. Бери и наслаждайся.
— Ты всегда был склонен к драматизму, а я не замечал этого, или Вайдеронг на тебя так повлиял? — резкий выпад Криса, который подскочил на ноги, словно на невидимых пружинах, заставил Джастина отшатнуться от стола.
Печать ужасных воспоминаний обнажила исчерканную, истлевшую страницу того отрывка жизни, в котором он когда-то затерялся и выбрался с трудом, криком и болью, которым нет объяснения — напоминание о тех днях стало ударом невыносимой тяжести. Джастин неосознанно схватился за сердце, чувствуя его неравномерный ритм, больше всего на свете боясь закрыть глаза и не открыть их вновь, под гнётом своего изуродованного, больного механизма, пульсирующего в груди.
Он перевёл дыхание. Обида была так сильна, что он счёл это оскорбительное напоминание неоспоримым доказательством той жестокости, проявляющейся в Кристофере с малолетства, а с возрастом лишь усиливающейся, ранее совершенно незаметной и скрываемой этим умелым чудищем за семью замками.
— Да, признаюсь, я многому там научился. Например тому, что друзья — легко могут обернуться врагами, а враг и предатель — в один миг спасёт жизнь и продлит её, — сумел сказать Калверли, слепо глядя сквозь Гейта, покинув пределы разума и вернувшись на короткий миг в тот маленький ад, созерцая собственное тело на холодном полу казармы и наблюдая, как из глаз этого отощавшего червя струятся кровавые слёзы.
Он — умирающая жертва любви и отчаянной борьбы за жизнь с тысячью демонов, обступивших его со всех сторон. И среди всех тварей этой мрачной ямы выступает вперёд светлый лик, протягивающий руку, так же легко спасший его от смерти, как и избавивший от пустой жизни. Тот, благодаря кому Джастин выжил, питаясь одной ненавистью, ради кого одолел страх, отчаянье и принял нового себя — обновлённого, взлетевшего, как птица-феникс, воспрянувшая из пепла спаленной на войне плоти.
Свободный, едва выпорхнувший из клетки и снова угодивший за прутья — вновь порабощённый, но не сломленный, ведь Алекс, сумевший поначалу сковать его волю, разбил её на мелкие осколки и собрал по своему усмотрению, создав обновлённое существо — сильное, крепкое и смелое, закалённое в крови и ярости, испытанное в любви и свободе.
Джастин знал, что Гейту не победить его, ведь то был самый важный урок в его жизни, и он намеревался найти своего учителя в кратчайшие сроки — будет Крис удерживать его взаперти или нет.