— Рад сообщить, что твой любимый Вайдеронг уничтожен — сгорел в шестьдесят четвёртом, как и гарнизон Эллингтона. Пора тебе распрощаться с призраком этого места — там лишь выжженный пустырь, — сказал Крис, и слова его бьют по голове, как раскалённым молотом по наковальне; его тяжёлый взгляд — лёгкое подобие улыбки, а духовная пустота сквозит сквозь повисшую тишину, и Джастин знает, что в обилии этих частных деталей есть поразительная достоверность.
— А где капитан? — в каком-то отрешённом изумлении заговорил Джастин.
— Александр Росс Эллингтон сбежал. Твой многоликий любовник оказался предателем и мятежником, и вряд ли он ещё жив, — оживлённо ответил Гейт, и Джастин испустил тяжёлый вздох, точно смертник перед казнью, которому дали случайную отсрочку, а тот, не веря своему счастью, ощупывает оставшуюся на плечах голову.
Даже следующая фраза не в силах избавить его от тёплой волны, затопившей его радостью:
— Хотя за достоверность не ручаюсь: я ничего о нём не слышал, с тех пор как он сбежал из Капитолия, но его до сих пор ищут по всей Америке. Я мечтаю, чтобы его нашли живым. Не смогу спать спокойно, пока не увижу, как его расстреляют.
— Ублюдок, ты не дождёшься этого дня, — Джастин подступает ближе, не в силах удерживать свой гнев, слышит, как вырывается рык из недр его злости, словно исторгнутый раскаянием в каких-то неведомых грехах глухой и неумолчный рёв: опасный и яростный. — Никто из вас, мерзких предателей, не достоин даже его волоска, так и знай. И я не устану повторять это вновь и вновь. Никогда не будет по-твоему.
— Мне плевать на фантом капитана-янки. Если он жив — то ненадолго, а мертвец не всегда достоин похвалы. Эллингтон не сможет скрываться вечно, он — просто человек и ничего больше, — отрезал Крис, глумливо улыбнувшись Джастину и положив руку ему на плечо, но, вопреки собственным ожиданиям, Джастин не сбросил её, не почувствовав угрозы в этом жесте, даже едва заметив ритмичный гул крови в голове, занятый лишь мыслями о том, что случилось с Алексом на самом деле.
— Ты называешь меня предателем, но кто же тогда он? — ухмыльнувшись, с небольшой долей раздражения, спрашивает Крис, заметив секундное замешательство на хмуром лице Джастина.
— Знаешь, я иногда забываю, с кем имею дело: то ли с другом, вонзившим мне нож в спину, то ли с выродком-перебежчиком, забывшим своё место, — промолвил он, подавив крик проклятья. — Молись, Кристофер, чтобы в один прекрасный день у меня не оказался в руках нож, иначе я не сдержусь и перережу тебе горло. Я хочу уйти немедленно.
Джастин развернулся, на миг замешкался, догадавшись, что дверь всё ещё закрыта, и слова Криса резко подтвердили это:
— Никуда ты не пойдёшь. Ты будешь какое-то время жить под моей крышей, Джастин, — Крис настойчиво развернул его к себе и тот повиновался.
Его тело, как высокочувствительная машина будущего, обладающая способностью мгновенно узнавать полученные впечатления и осознавать всю серьёзность ситуации — среагировало мгновенно, и Калверли прирос к полу, окаменел от неожиданных острых слов Криса:
— Так что, имей в виду, если я отдам приказ уморить тебя голодом — так и будет, если я прикажу продать маленькую Хлою и наивную Меган в работный дом — так и случится, если моя рука дрогнет над стаканом твоей матери — ни один врач не избавит её от медленной смерти.
— Голод мне уже не страшен, как и насилие. Но их ты не тронешь, они вне твоей досягаемости, — воскликнул Джастин, желая сейчас же вырвать глаза этой наглой жестокой химере, но тело ослушалось его, и рука, дрогнув, ослабла, не дотянувшись до лица Гейта, а упала тому на плечо, сжав пальцы вокруг его шеи.
Так бывает, когда тело умирает, а его чувствительность исчезает, и нет больше никаких представлений и, следовательно, мыслей — только голые инстинкты, подающие импульсы в тонкие пальцы, с силой вцепившиеся в кожу. Крис схватил кисть Джастина, и тот даже не сомневался, что при желании Гейт сломал бы ему руку, но он всего лишь слушал венозный сдавленный стук под огрубевшей кожей.
К действительности Джастин вернулся, только когда услышал хриплый смех и полупрезрительное восклицание:
— Пока что. Ты сейчас же напишешь своей семье, чтобы они приезжали в Вашингтон, а я позабочусь, чтобы им оплатили билеты на поезд, встретили и сопроводили сюда, пока мы с тобой будем заняты работой.
— Нет, я ничего не буду писать, — хрипло возразил Джастин, но старый холодный страх жил внутри него, и парень понимал, что змеиные глаза наблюдают за ним; ему даже казалось, что чувствует, как холод этого взгляда проникает сквозь тело — как лезвие ножа сквозь тонкую бумагу. — Ты думаешь, что сможешь меня шантажировать, когда они будут здесь? Только через мой труп. Ты их не получишь, Кристофер.
— Они мне и не нужны. Я получу тебя, — с ухмылкой торжествующей власти, сказал Крис, заклеймив Джастина отпечатком нового удара, который вышиб воздух из легких. — Если ты сегодня не пошлёшь домой пригласительное письмо, то они получат извещение о твоей смерти. Лично от меня… Тебе как нравится: умереть от гриппа или от тифа? А может, остановка сердца? У тебя ведь не всё в порядке с сердцем, так ведь, Джей? Будет вполне правдоподобно звучать.
— Ты ненормальный? — забившись в глубину своей излюбленной пещеры, спиною к свету, не отрывая взор от тёмных недр глаз напротив, спросил Джастин, упиваясь отчаянием, словно терпким вином, что есть силы раздирая собственную грудь дикой немой злостью. — Ты же видел, что мама убита горем потери Джеффа и отца, если ты ей напишешь… Не смей этого делать, иначе она не переживёт. Что станет с Меган и Женевьев?.. Ты понимаешь, что это сумасшествие, чистейший бред?!
— Тогда сделай так, чтобы твоя семья жила долго и безбедно, здесь, рядом с тобой, в безопасности и недосягаемости правительства. Как гарантия твоего слова. Ведь ты никуда не сбежишь.
Есть что-то в нём, что странным образом противоречит смыслу произносимых слов, но Джастин теряет эту зацепку, как и самообладание, и, почувствовав своё бессилие, перестаёт отпираться.
— Куда мне бежать? — трезво и спокойно сказал Джастин, не для того, чтобы увеличить свои страхи и свою меланхолию, но чтобы привыкнуть относиться к ней должным образом и уберечься от ложного ужаса, который пытался внушить ему этот коварный враг его спокойствия.
— Хватит прикидываться. Твои мысли написаны на твоём лице, взгляни в зеркало! — Гейт развернул Джастина лицом к трюмо, сжав руки на его плечах, наклонился ближе к бледной щеке, вглядываясь в смутно вырисовывающееся в сумерках отражение и слегка толкнул, заставив Джастина повернуть к зеркалу голову, которую тот упрямо наклонил, глядя себе под ноги.
— Думаешь, я так глуп и не понимаю, что как только ты получишь деньги, то исчезнешь, как роса на солнце? Меня тебе не удастся провести, Джастин.
Джастин хотел оттолкнуть его от себя, но держащие руки оказались слишком сильными для его исхудавшего тела, и Калверли обмяк, оставив любые попытки вырваться из этих тёплых кандалов. В зеркале блеснули тёмные всполохи весёлых глаз скрытого в тенях лица, и это была глубокая пучина, похоронившая Джастина на своём мрачном, ужасном дне.
— Ты глуп, если полагаешь, что я стану твоим рабом, — ответил Джастин и, вздрогнув, умолк, почувствовав, как левая рука Криса спускается по его спине, вдоль позвоночника, очерчивая пальцами выпуклые контуры, пока ладонь не упокоилась ниже его поясницы.
Вторая рука медленно скользнула вдоль скулы, пальцы невесомо прошлись по неровности не по возрасту старящего его шрама. Было ли это — почётное увечье смелого мужчины, боровшегося за жизнь в самом кошмарном месте на земле, или обычное позорное клеймо униженного человека? Почтения ли, или презрения достойны ранние морщины и шрамы на его теле — Джастин не знал, но то, с какой лёгкой, непривычной нежностью Крис провёл пальцем вдоль этой полосы, было чарующе и завораживающее противно, но Джастин ловит едва ощутимое удовольствие от этих касаний и не может найти себе оправдания. Гейт, движимый не до конца вытравленной из души лаской, гладит рубец, будто бы это был амулет, затерянный много веков назад в далёких странах, но сохранивший свою ценность за счёт оберегаемых внутри тайн. Пальцы нежно и бережно обходят шрам и замирают на губах, словно словив тяжело выдыхаемый воздух.