Но вот, музыка оборвалась, и танцоры покинули зал, а все взгляды обратились к сцене, где начиналось главное действо этого театра абсурда и непристойности.
При первых аккордах, зазвучавшей с новой силой музыки, занавес распахнулся, открывая декорированный лес, с застывшими, прикрытыми только зелёными побегами и кое-где, листьями — фигурками людей, изображающих мифических существ. Музыка набирала обороты и вот, фигурки задвигались в танце беззаботного веселья жителей призрачного леса. Следуя музыке, эти непристойные наяды с цветами в волосах, опускались на колени, развратно раздвигая стройные ножки и сладострастно изгибаясь, после чего красивые ноги снова смыкались и танец возрождался вновь.
В вихре причудливого действа девушки объединялись в пары, целуясь, они медленно и вдумчиво ласкали друг друга, обводили контуры красивых грудей, изящные изгибы стройных бёдер, проникая ловкими пальцами в истекающие чресла партнёрш по танцу, и эта картина будоражила все потаённые ощущения затаившего дыхание Калверли, полыхающего, словно в лихорадке.
К порхающим по сцене нимфам присоединялись лесные духи, чьи гибкие тела сплетались в страстных соитиях и расходились вновь, свиваясь полыхающими страстью клубками, когда уже не совсем понятно, кто и где. Но, помимо этого, некоторые изображающие лесных духов юноши действовали не менее откровенно, но столь же искусно и умело, как отобранные актёры, зазубрившие для своей желанной роли всё, до последнего момента.
Длинноволосый лесной дух игриво исчезал среди клубов дыма, мерцая, словно короткая искра, отделившаяся от танцующих языков пламени, среди древних и диких лесов, взбудораженных таинством этого действия. Вот, он выплывает из волшебного марева, заходит за спину другого юноши, положив руки на его плечи, пальцы скользят по покрытой рисунками коже и мягко спадающим на плечи волосам пшеничного цвета.
Кружась под музыку, к ним приближается ещё один дух и свой танец они превращают в новый, бесстыдный спектакль: юный лесной дух, откинув нетерпеливым жестом по-женски длинные, светлые локоны, опускается на колени перед партнёром и принимается облизывать его член, с явным наслаждением ублажает языком влажную головку. Находящийся за его спиной темноволосый дух, положив руку ему на спину, заставляет прогнуться, хлопком по ягодице велит раздвинуть ноги, склонившись над ним, проводит языком вдоль позвоночника. Он беззастенчиво трётся своим возбуждённым органом о его заднее отверстие, чтобы наэлектризовать зрителей и притянуть к себе немного тепла от этого стройного, такого желанного, восхитительно горячего тела.
После этого он переходит к поцелуям, встаёт на колени, чтобы чувствовать себя вольготнее и, разводя руками прекрасные ягодицы как можно шире, проходится по промежности языком, оставляя горячий, влажный след на светлой коже. Плотно припав ртом к его анусу, он смазывает слюной вход и плавно погружает в него пальцы, тем временем, другой рукой, он ласкает свой член, демонстрируя публике собственное возбуждение.
Вот, музыка стала тревожной, всё отчётливее слышались звуки рога, резкий, пронзительный рёв авлоса, а темп всё нарастал и на сцене появился козлоногий бог Пан в окружении рогатых сатиров. Наивные обитатели леса кинулись врассыпную. Сатиры с торчащими, возбуждёнными членами, бегали и, хохоча, ловили заигравшихся нимф, набрасываясь на своих бесстыдно извивающихся жертв, а Пан ухватил за волосы ближайшего к нему мальчика-лесного духа и, швырнув его перед собой на колени, заставил принять в рот свой огромный перевитый венами член, врываясь в горло, перекрывая дыхание. Сзади пристроился скалящийся белоснежными зубами сатир. Безвольной куклой болтаясь между двумя мужчинами, задыхаясь, мальчишка глотал член, пытаясь при этом схватить и немного воздуха, а насильники неровными, резкими толчками посылали свои стволы в него, будто стремились встретиться в глубине его тела.
Отвернувшись от развернувшейся на сцене вакханалии, Джастин, с горящими от стыда щеками, оглядел зал и вздрогнул, увидев застывшие маски на лицах и горящие жаром возбуждения глаза. Эти люди, погрязшие в лицемерии и лжи, почтённые отцы семейств, исправно посещающие воскресную мессу, предавались пороку с животным, жадным упоением, самозабвенно поглаживая свои возбуждённые члены и прихлёбывая вино, с наслаждением погружались в грязь происходящего.
Толстяк в бархатной маске, сидевший за соседним столом, поймал взгляд Джастина и, улыбнувшись, доверительно произнёс:
— На прошлой неделе были акробаты. Ах, видели бы вы в какие позы они умеют изворачиваться! — казалось, что ещё немного и он начнёт в подробностях расписывать, как именно это происходило.
Джастин торопливо кивнул и вновь обратил свой взгляд на сцену — декорации сменились. Теперь сцена представляла собой римскую арену для гладиаторских боёв. Обнажённые, блестящие от масла воины, затянутые в ремни, призванные подчеркнуть красоту мужских мускулистых тел, имитируя схватку звенели мечами, этими жуткими звуками погружая Джастина в кошмарные воспоминания.
Он попытался вскочить, когда меч провёл по горлу стоящего на коленях бойца, заливая его грудь багряной кровью, но Крис, словно предвидя такой порыв, ухватил его за руку и шепнул:
— Клюквенный сок, Джастин. Неужели ты думаешь, что кто-то допустит порчи, такого качественного, живого товара.
Потешный бой был окончен, гладиаторы отбросили мечи и теперь разыгрывали сцену изнасилования — проигравших победителями.
Какофония звуков била по мозгам, нагнетая и без того накалённую до предела атмосферу в зале: в воздухе стоял удушающий запах пота, винных паров, табака, опиума и секса. Зрители были возбуждены, но никого, по мнению Джастина, это не смущало. Кровь и насилие, смерть и похоть, вот — самая желанная пища для этих, забывших всякий стыд, людей. Он не знал сколько может продолжаться такого рода шоу, но его сковывало мучительной судорогой от осознания собственной эрекции, вызванной столь развратными и греховными сценами. Схватившись за стоящий на столе бокал с вином, Джастин, забыв о своём неприятии алкоголя, осушил его залпом, отведя от содомитов глаза.
— Так, когда мне приступать к работе? — прохрипел он, принимая при этом жалостливо-заинтересованный вид. — Я могу прямо сейчас, если ты не возражаешь?
— Возражаю, — глухо откликнулся Крис, не сводя глаз со сцены. — Завтра начнёшь, а пока наслаждайся.
Действо на сцене не останавливалось ни на секунду. К воинам-гладиаторам присоединились девушки, выряженные в древнеримские туники, которые теперь одинокими кучками были разбросаны по «арене». В табачном дыму и неверном свете чадящих свечей уже невозможно было определить кто там и с кем, но сладострастные выкрики и стоны, непристойные звуки шлёпающихся друг о друга обнажённых тел, не оставляли никаких сомнений, что до завершения этого чудовищного спектакля ещё очень далеко.
— Чем наслаждаться? Этим? — Джастин самостоятельно налил в бокал ещё бургундского вина из приветливого французского края, мечтая провалиться сквозь землю, нещадно стараясь заглушить проснувшуюся плоть, лишь бы не спровоцировать Кристофера.
— Тогда помалкивай и не мешай наслаждаться мне, Джей Ти, — спокойно ответил тот, так и не повернув к Калверли головы.
— Крис, я могу пойти на Флюке-Брайн грей и ждать тебя там. Для чего я здесь? — заскулил Джастин, поёрзав и почувствовав ожидаемую влагу у себя в штанах, а рука непроизвольно потянулась вниз, и он одергивает себя лишь ужасающим усилием воли.
В голове стоит картина того, как он яростно сотрясает свой член, чтобы заставить выплеснуться горячие потоки семени, пролить их вместе с расплескавшимся стоном. Голос Криса врывается в отуманенное сознание, громче, чем звучащая музыка:
— Ты теперь моя тень, так что, скажи, можешь ли ты двигаться без меня? — не дождавшись ответа, Крис повернулся и добавил, но уже совершенно другим голосом, странно разглядывая ёрзающего на пуфике Джастина:
— Ты принадлежишь мне, всецело. Я тебя спонсирую, а ты делаешь то, что я говорю.
— А что потом? Через год, десять лет? — одурманено спросил Джастин, глядя на лицо Гейта: оно — безмятежное зеркало, но из его уст исторгаются безумные, дышащие сатанинскою гордыней речи, и Джастин полагает, что в них и выражается его истинная, природная сущность.