На Криса он больше не смотрел, переступив через эту черту, оставляя свою боль в прошлом, но сохраняя воспоминания об этой ночи в сером настоящем.
— Джей. Я…
Уже приоткрыв дверь, Джастин замер и обернулся. Крис не сводил глаз его лица, в страшном отчаянном ожидании сжимая кулаки, в попытке увидеть хотя бы тень прежних чувств, но не находил ничего, кроме отстранённого равнодушия.
— Мой конь, что ты сделал с ним? — неожиданно вырвалось у Джастина, и он едва подавил смех — настолько неуместным был данный вопрос.
— Он в Канаде, в моих конюшнях…
Джастин коротко кивнул и вышел из комнаты.
***
Джастин слонялся по Вашингтону с самого утра и до позднего вечера, возвращаясь на уже пройденные дороги или углубляясь в ещё неизвестные ему улицы, обремененный своим пороком, чувствуя, как окончательно просыпается от яда униженный разум. Ближе к вечеру на улицах города становится многолюдно, и прохожие с удивлением разглядывают Джастина, слепо бредущего мимо них, так, словно он — рыба, зачем-то ринувшаяся против течения, на верную погибель.
Сталкиваясь практически с каждым встречным, он, упрямо стиснув зубы, продолжал расталкивать людей и идти вперёд — бесцельно, упорно. Исхлёстанный холодом утра и утомлённый ужасающими всполохами фантасмагорий в своей голове, преследуемый надоедливым, колким смехом Кристофера в ушах, который раздаётся в чудовищно-бурном молчании, Джастин, бледный и сгорбленный, как призрак, проносился мимо людей, мечтая быстрее добраться до Флюке-Брайн грей. Обречённый на томительную, но богатую жизнь во владениях этих фееричных аристократов, он чувствовал, как бегут в беспорядке, с туманами вместе, его мысли. Видел клочья своих надежд, растянувшихся по безучастному небу, которое гнётся, клонится книзу, давит, а он вдыхает мрачный дым заводов Вашингтона. Небосвод вкусил тех же чёрных отходов, которыми был напоён этой ночью Джастин, но отчего же хмурые небеса так внимательно смотрят на него — потерянного и растоптанного. Что надо им от этого боязливого, тусклого существования?
Снова Джастин видит себя покрытым скверной и грязью, с червями в волосах, на теле и в загноившемся сердце. Остановившись в узком переулке, он видит себя распятым, среди незнакомцев, не имеющих возраста и чувств: они проносятся мимо него, как грязная вода, стекающая с крыш по ржавым трубам. Он тяжело вздохнул, подвязав небрежно спадающие на плечи волосы, неотрывно провожая взглядом хмурые облака, плывущие над головой. Он мог бы здесь умереть. Чудовищные воспоминания, ненавистная нищета, которая снова обрекает его на рабство — не давали ему дышать полной грудью, и даже небо давило своими серыми пластами грозовых туч, не предвещающих скорого тепла.
Соприкасаться с шершавой реальностью становится всё сложнее, и Джастин делает нетвёрдый шаг вперёд, лживо продолжая следовать выдуманному, фантомному образу верной дороги, желая сохранить в душе свободу выбора путей спасения, которых в действительности у него не оставалось. Видимость порою не соответствует истине, но Джастин не хотел теряться в отчаянии, ведь он находился в Вашингтоне, у него было место, куда он мог возвращаться по вечерам, в скором времени сюда прибудут и его родные, теперь у него будут деньги, а значит — власть. Власть позволит ему совершить то, ради чего он приехал сюда и согласился терпеть все унижения и позор.
В полной растерянности он кружил по бульвару Макантур, где живут молодые, бедные семьи, покупающие своё скудное пропитание у зеленщиков, и только выйдя к реке Потомак, он понял, куда держать путь дальше.
Он бросает короткий взгляд на людей, вывешивающих тряпьё на верёвки, натянутые на деревья вдоль берега реки и на работяг, таскающих камни для постройки разрушенных во время войны домов. Люди здесь такие молчаливые и пугливые, что на них, кажется, лежит печать какого-то проклятия. Ему по дороге встречается семья, нет, не семья — выводок шакалов, звереющих на просторах своей родной земли, обезглавившей край Джастина, но застрявшей в том же иле нищеты, что и покорённая ими Конфедерация. Это были семьи бедняков англо-шотландского происхождения, что Джастин различал сразу, в чертах бледных лиц, слушая народные баллады и песни, раскинувшиеся тихой лентой, как мост, над туманною бездной Потомак. Эти унылые люди молча работали, встречая каждый новый день злобой и слезами.
Джастин прошёл мимо двух мальчишек, сидящих на черепках у разрушенной ограды, словно бы поглощённых высокими кустарниками разросшихся сорняков. По берегу слонялись дети — тут не было места для игр и детский смех не радовал родительский слух. Люди работали от рассвета до заката и Джастин, глядя на их усилия и те руины, из которых они пытались возродить свои дома, полагал, что это копошение — лишь способ растратить силу. Их труд был бесполезен, ведь разумнее сажать не цветы, а плодовые деревья, которые возможно и не радовали глаз своими красками и красотой, но пользы приносили больше, чем скороспешно отцветшее богатство.
Заброшенные стволы и опустевшие штольни покинутых шахт, без дела прорезали землю и были похожи на скелет доисторического животного, обглоданные кости которого, только мешались под ногами. Кое-где ещё сохранились следы земляных окопов, на которых теперь колышется трава, хотя пейзажи здесь не были лишены известной привлекательности. Не живые и не мёртвые люди, захлебывались в трясине обыденности, но всё же, смутная надежда на лучшее, ещё держалась под соломенными кровлями их полуразрушенных жилищ и каждый человек в этом районе надеялся, что для него ещё не всё потеряно, пока он в состоянии двигаться и работать.
Джастин шёл мимо них и думал, что свет теперь искажён, исчерпана форма его существования — его народ сбился с пути. Местные жители пали жертвой странного вырождения, не встречавшегося в других уголках Нового Света: здесь вырастала особая порода людей, отличающихся от других физическим и духовным упадком.
Уже протрезвевший после отравы, Джастин ступает среди них, бескорыстный, как лучший из нищих, сомнительно гордый тем, что у него нет ни страны, ни друзей, ни чести. И всё же он паразит, более приспособленный к жизни, чем они, те, кто не сумели исторгнуть из груди своей проклятый побег страха, выросший из семени злосчастного яблока войны. Калверли знал, что он не успел опуститься так низко, чтобы принимать подаяние, а скорее наоборот сделал свой выбор на иных условиях, желая больших денег и полноценной, обеспеченной жизни для родных, но далеко не в пользу собственных нравственности и гордости: Джастин униженно думал, что позаботиться о своей плоти и о своей душе он бы не смог, равно, как и о принадлежащем ему имении и его обитателях, которых оставил в Техасе.
«Мама, я не хочу, чтобы ты видела мой провал, мой позор. Это убьёт меня. У меня есть мой долг, и я буду им горд, буду терпеливо нести свой крест, или отложу в сторону и забуду… плевать на это. Я смогу расплатиться с Гейтом. Но я умру, если ты взглянешь мне в глаза и увидишь — это».
Джастин уничтожил в себе всё, кроме ласково светящейся мечты найти и вернуть то, что по праву выиграно им на поле его грандиозного сражения — чистую монету, что дороже любого металла на Земле, вручённую ему ангелами, проливающими кровавые слёзы, наблюдая за его отчаянными порывами выжить среди военной грязи и боли.
Его измена миру оказалась слишком короткой пыткой: он убивал, подло трусил и мечтал о смерти, но та упрямо забирала его близких, он же — остался в распоряжении жизни, окунувшей его в чарующий океан мучительного наслаждения, и так же неожиданно тёплые, неспокойные волны бушующей стихии, выкинули его на ненавистную сушу — одинокого и растерянного. Каким же преступлением, какой ошибкой своей неправедной жизни, он заслужил теперь эту слабость, которая сковывает его движения и не даёт ступать по предначертанному пути, в поисках заветных, потерянных чувств, а лишь позволяет скитаться расплывчатым силуэтом по чужим улицам, чужого города?
Джастин ушёл с набережной и вдохнул с облегчением тот насыщенный городской воздух, который, обжигая лёгкие ядом своих промышленных районов, не давал ему забыться, подгоняя идти быстрее.
Несколько раз за день Джастину мерещилось, что за ним кто-то наблюдает, двигаясь стремительной, неуловимой тенью по переулкам и маленьким улочкам — след в след, едва слышно, незаметно, исчезая каждый раз так быстро, что у Калверли возникали сомнения в реальности существования этой навязчивой паранойи. И всё же до самого Флюке-Брайн грей, он отчётливо ощущал на себе чей-то пристальный взгляд, не дающий ему покоя, пока, наконец-то, перед его взором не выросли ворота. Джастин, не дойдя до них даже ста футов, резко остановился и свернул на другую улицу, уводящую влево от района Флюке, хотя сил на ходьбу у него почти не оставалось, а в горле пересохло.