Он хотел удостовериться, что это всего лишь расстройство рассудка, но если была хотя бы малая вероятность того, что за ним действительно кто-то идёт — то он планировал разоблачить преследователя. Джастин остановился на повороте широкой аллеи, и облокотившись плечом о ствол липы, следил глазами за окружающими деревьями, не двигаясь с места, выжидая, задумчиво и зло хмурясь своим невесёлым мыслям; слушал, затаив дыхание, как слушают проповедь в церкви, пока слух не различил в немом шёпоте листьев всплеск живой активности.
«Твою ж мать. Будь я проклят — я не спятил!»
Здесь пахло сыростью, свет газовых фонарей еле пробивался сквозь густую листву акаций и лип, но, скользнувшую в нескольких футах от него тень, Джастин разглядел слишком чётко. Не отдавая себе отчёта в том, что делает, он кинулся за сумрачным незваным гостем, уже на бегу понимая, что он безоружен и этот его порыв — неоправданно глупый, едва ли не опасный.
Задыхаясь, и ломая низко нависшие над землёй ветви деревьев, Джастин бежал по аллее, чувствуя, как цепкие ветки срывают с его волос ленту и те падают на спину. Гулкое эхо, разбуженное его сапогами, бежало впереди и позади него. Человек, кем бы он ни был, явно не ожидал, что из преследователя он в один миг превратится в преследуемого: его бег стал настолько проворным и резким, что Джастин уступил силе его быстрых ног и остановился у густых самшитовых кустарников, почти падая от бессилия и злобы.
— Стой, кто идёт? — послышалось сбоку от хрипящего Джастина и тот удивлённо повернул голову на звук мужского голоса.
— Отставить, рядовой, — выдохнул он с лёгкой досадой, когда к нему на тропинку вышел молодой сильный парень с мрачным, насупленным лицом, угрожающе сжимая в руках карабин. — Убери оружие. Я старший лейтенант Калверли.
— Сэр, лейтенант, вас приказано найти, — закинув карабин за спину, отчеканил солдат, вытянувшись в струнку, словно ещё одно дерево в роще.
Джастин развернулся к янки и ветви хлестнули его по лицу, вырвав сдавленное ругательство. Всё ещё живая тень мерещилась Джастину в изобилии колоритных образов этого тихого вечернего марева, незримо витая где-то поблизости, но найти своего невидимого преследователя он уже отчаялся, а потому раздражённо спросил:
— Да неужели… Чей приказ?
— Мой, — на тропинке возник Бивер верхом на блестящей, вороной лошади, и кивком поприветствовав Джастина, спрыгнул с седла на землю, сказав янки:
— Вольно, солдат. Ступай на караул. Лейтенант, вас целый день ищут. Господин Гейт, выдал распоряжение, этим утром — разыскать и привести вас к нему, — сурово начал он, обращаясь к Джастину, но жёсткие складки у его рта исчезли, лицо обмякло, когда офицер увидел, как переменился Джастин: сгорбившись, словно старик, он опустил голову и едва слышно произнёс какие-то неразборчивые слова, которые Джим мог бы принять и за молитву, и за проклятие.
— Ну что же, веди тогда, — пожал плечами Джастин, уже порядком уставший от долгой беготни по незнакомым улицам за невидимым врагом.
Ему было тяжело передвигать, будто бы закованные в железные тиски ноги, но всё же, он с трудом приблизился к другу и улыбнулся.
— Опять несёшь свой ночной караул, Джим? — спросил он беззаботно, когда они медленно вышли на широкую дорогу, ведущую к району.
Джастин наблюдал, как всадники в голубых мундирах северных штатов, рысью пересекали улицу: приклады их карабинов касались шенкелей, их гибкие тела раскачивались в сёдлах, и небольшой военный багаж с запасом пуль и флягой воды скрипел и грохотал при каждом шаге их лошадей. Солдаты двигались так, как двигается кавалерийский патруль по враждебной территории, хотя здесь, на северных просторах Штатов, они были у себя дома, но служба никогда не позволила бы им расслабиться. Этот факт немало напрягал Джастина: что ещё требовалось для того, чтобы столь остро почувствовать себя чужестранцем, упрятанным за высокими стенами тюрьмы, которую они называли домом?
Верховые, остановившись перед офицерами, спешились и быстро открыли главные ворота. Козырнув, каждый из них, с улыбкой, пожелал им доброго вечера.
— Караул? Если бы. Щенков северных дрессирую, — хмыкнул Джим и его рот тронула ехидная улыбка, с какой он производил впечатление бравого молодца и держался с неподдельной бойкостью. — Они часами валялись бы на солнышке, читая газеты, раскуривая сигареты и посылая шутовские открытки своим подружкам, если бы я их не гонял.
Джастин улыбнулся, снова почувствовав от друга характерный запах недавних возлияний: Бивер, обычно, тянул сидр целыми бутылками, удручённый, преисполненный поздних сожалений, ропща на бога и дьявола одинаково. Остро разочаровавшись по его словам в людях, он, пятидесяти пяти лет от роду, уже решил затвориться и отойти от дел. Джастин видел по его глазам, блестящим в ярком свете фонарей главной улицы, что Джим здесь только ради него, ведь за верную службу Крис выдал ему колоссальную премию, на которую Джим выстроил нечто среднее между фермой и южной усадьбой, где занимался воплощением своих хозяйственных идей.
Джим признался Джастину, что желанный покой не принёс ему облегчения вдали от городской суеты, и вся его жизнь сводилась к тому, чтобы бросить сварливой жене какую-нибудь колкость, покуривая у камина и сплёвывая в золу, а затем выбраться в город и напиться вдрызг, как и прежде. И только моменты, когда в нём остро нуждались не только как в начальнике стражи, но ещё и друге, вдыхали в него ту жизнь, к которой южанин привык и о которой грезил северными вечерами.
— Умер в тебе солдат, Джим Бивер, — поглумился над ним Джастин, когда тот закончил бормотать о кошмаре своих последних месяцев. — Похорони его по христианским обычаям и почивай с миром.
— Твой язык — что жало, не боишься без него остаться? Как тебя Гейт терпит. Что он в тебе нашёл? — наигранно возмутился Бивер без всякой злости, не сдержав весёлой улыбки, но не заметил за суетой вечерней улицы, как спазм сдавил горло Джастина, а глаза на миг превратились в стекло, в отражении которых возникли образы далёкого, разрушенного во времени Вайдеронга.
Под кожей не чувствуется больше биения жизни: она отхлынула в дальние уголки тела, изнутри прокладывая себе путь по дороге к той маленькой смерти, которая отразилась в его глазах и мгновенно поработила разум. Джастин повисал всем телом на толстой верёвке своей больной памяти, оплетённой вокруг его шеи. Дыхание прерывалось с каждым новым воспоминанием о тех ужасных днях и повторяющихся словах Дерека Маррея, бесследно пропавшего на войне, но, словно призрак, вернувшегося с того света. Он вновь говорил с ним, но уже губами Джима Бивера:
«А твоя лучшая часть, похоже, не задница, а язык. Однажды, кто-нибудь захочет вырвать его и запихать тебе в глотку. Что Эллингтон в тебе нашёл, Дикси?» — ужасающим эхом доносились до него давно произнесённые, колкие слова солдата-янки, но, как и тогда, в этот раз Джастин снова погребал свою злобу под плитой безмолвного стоицизма, зная, что правда этих слов не оскорбление для него, а урок, который он никогда не усвоит и не возьмёт за правило.
— Я порой задаюсь тем же вопросом, но все ответы наводят на меня смех, — устало сказал Калверли, без искры прежнего задора.
— То-то, я и смотрю, весёлый ты слишком, — сказал, как ни в чём не бывало, Джим.
Джастин внимательно посмотрел на него, понимая, что у того великолепный нюх, он всегда точно знал, когда начнётся обстрел, где можно разжиться съестным и как лучше всего укрыться от начальства, но проницательность его в человеческих отношениях ограничивается лишь редким чутьём, и сейчас мужчина не почувствовал в интонации друга ничего, кроме сарказма.
— Может ли призрак смеяться, надрывая тощий живот от смеха, когда живой шутит с ним о прелестях жизни? — всё ещё поглощённый нахлынувшими воспоминаниями, спросил Джастин, скривившись в горькой улыбке.