Мысли его представлялись вратами в некое святилище и там царил ужасающий мрак его былой жизни, где с четырёх сторон свинцовые пальцы смерти тянулись к нему, но так и не смогли схватить ускользнувшего счастливчика. Даже ступая по красочным вечерним улицам, наполненным веселящимися людьми, он не мог отвлечься от своих горестей.
— Опять началось? — прошипел Джим, разглядев бледность его лица и тени под большими впалыми глазами.
— Этому никогда не придёт конец. Зачем я ему сдался? — Джастин оглядывается с каким-то опустошённым безумным выражением на лице, и шепчет, изредка прерываемый пронзительным конским ржанием и гулом человеческих голосов:
— Дерьмо, дерьмо, всё вокруг грёбаное дерьмо! Прошли те времена, Джим, когда по ночам я тискал девок и просаживал состояние отца за карточным столом. Ушло то время, когда я не спал ночами и чертил военные карты в кабинете, строил макеты и наливался виски и вином. Всё ушло, всё пропало… Всё — друзья, близкие…
— Кристофер тебе не враг, хотя я и знаю, что происходит между вами, и не одобряю его действий, но и твои побуждения меня также не радуют: все твои мысли неизменно сводятся к смерти, — хриплым рыком оборвал этот безумный, отчаянный поток слов Бивер, схватив Джастина за локоть, и свернув с шумной улицы, пройдя мимо позднего почтового дилижанса и большой кареты, из которой неспешно вылезала пожилая леди, задерживая всё движение на дороге. — Прекрати нести этот вздор! Ты же офицер, Джастин. Ты прошёл через войну для того, чтобы теперь ползать и скулить на её задворках от жалости к себе? Я всегда называл ваше поколение железной молодёжью. Ты пережил плен и боль войны, а сейчас я вижу, что ты готов сдохнуть, будто жалкий щенок, выброшенный на улицу?!
Они дошли до нужного переулка и свернули к улице на которой стоял дом Гейта, но Джастин вдруг остановился, резко, всем телом, повернувшись к Джиму, и тот придержал свою лошадь, недоумённо нахмурив лоб.
— Железная молодёжь! — воскликнул Калверли, мрачно уставившись на него. — Молодёжь?! Каждому из нас было не более двадцати лет, когда мы уходили на фронт. Сейчас мне двадцать три года, но разве я молод, по-твоему? Разве мы молодёжь? Это было так давно… А сейчас — я старик с раздробленной на куски жизнью. А Крис… он мне не враг и не друг больше. Не без умысла, он может всадить мне унцию свинца в спину, а я должен выплясывать от радости, что мне выпал такой чудесный шанс стать подстилкой! Скажи, Джим, твоё разочарование во мне велико настолько же, как и моё презрение к самому себе?
Улица кишела людьми, словно клопами и Джастин умолк, услышав свист пролетевшей мимо повозки и увидев, что вдоль близлежащих домов уже прогуливаются уставшие от дневной жары горожане, направляясь по своим делам, в гости, или собираясь посетить вечерний центр своего возлюбленного города.
Он говорил и чувствовал, как волны ненависти и холодного презрения катятся на него со всех сторон и не сразу до него дошло, что он утопает в собственной пробудившейся злости. Множество взглядов было направлено на человека, устало стоящего посреди дороги и переживающего сейчас горькие минуты своего морального истощения, будто находясь на пороге высушенной пустыни, ступив в которую, он мгновенно умрёт от нехватки воздуха и жажды.
— Я хочу покоя, Джим. Мне кажется, что я его заслужил, — тихо добавил он, белея как мел, осторожно бросая взгляд на развалины своей жизни. — Я так боюсь возвращаться туда, — добавил Джастин, кивнув в сторону особняка Кристофера.
— Достаточно один раз посмотреть на тебя в деле, чтобы понять, что ты не трус. Я видел, что ты доблестный солдат, смелый и отважный, — сказал Джим и глубокая складка появилась между его густых бровей, когда Джастин тихо рассмеялся его словам, однако промолчал, рассматривая, как свет фонаря над их головами бросает на землю причудливые тени.
Ветер, спускавшийся с холмов, внезапно принёс резкий холод, и лошадь громко фыркнула, дёрнув руку Бивера, держащего поводья. Джастин поднял глаза на друга, который нервно поигрывал пальцами на рукоятке своего кольта, висящего на поясе, так, как это делают мужчины, которые проводят большую часть своей жизни в седле с оружием в руках.
— Ты, уроженец Техаса, который всегда считал, что человек — должен оставаться человеком в любом обществе, вне зависимости от цвета мундира, но, тот мир, в котором мы рождены — не место для чести и доблести. И здесь не место страху, Джей.
«Нет места страху… Он преследует меня по ночам. Он следует за мной днём и не оставляет в покое утром», — подумал Джастин, глядя в упор на оружие Бивера, понимая, что он просто изнемогает от желания почувствовать эту убийственную сталь в своей иссохшей руке, которая вдохнула бы в него уверенность и силу.
— Вы все окрестности прочесали сегодня, когда искали меня? — вдруг спросил он, оторвавшись от матово блестящего в мерцающем свете револьвера.
— Ещё бы! — уверенно заявил Бивер, едва слышно вздохнув от облегчения, когда радостно понял, что Джастин оставил прежнюю тему. — А кое-где и по несколько раз. В чём дело, Джей?
— Никого подозрительного твои солдаты не видели? В плаще чёрном, может быть… шляпе? — сделав неопределённый жест рукой, спросил Джастин, поёжившись от ветра, обдувающего его разгорячённое и уставшее тело.
— Мне бы непременно доложили. Но нет, не было никого. Кто он? — быстро спросил Джим, приветственно, но отрешённо кивнув, проходящим мимо помощнику шерифа и констеблю, которые в этот час всегда обходили квартал.
— Если бы мне было известно это, я бы не задавал таких вопросов, — терпеливо дождавшись, когда двое служителей закона и порядка свернут из переулка Ланникорфолг, тихо сказал Калверли. — Пусть я и жалок, но не безумен, Джим. Мне нужно защищаться, от кого бы то ни было. Я чувствую, что что-то не так, — его подчинило себе то жадное внимание и понимание, с каким слушал его Джим и Джастин решил не мешкать, а спросить прямо, зная, что на этого человека он может рассчитывать. — Где мне найти оружие?
— Не думаю, что это удачная идея и что полковник Гейт её одобрит, но я уверен, что у старшего лейтенанта Первого кавалерийского Эскадрона Вирджинии не возникнет проблем с этим, — кивнул Джим, достав из кобуры свой револьвер и ласково погладив воронёную сталь, вручил его Джастину. — Мой наградной. Использую его только на парадах, для службы он не годен, но для самообороны — самое то.
Револьвер, словно взорвался пламенем, оказавшись в его руке: длинноствольный Кольт Арми, с шестнадцатидюймовым стволом, магазин и курок которого сразу ярко заблестели в крепких тонких пальцах, чрезвычайно увесистый, но удобный в руке.
— Благодарю тебя, Джим, — улыбнулся другу Джастин, спрятав револьвер в протянутую кобуру, которую Бивер так же отдал ему. — Обещаю вернуть в целости.
— Себя сохрани в целости, — буркнул в ответ Джим, закидывая ногу в седло. — Смотри, чтобы его не увидел Гейт. И держи меня в курсе, Джей.
***
29 апреля 1866
— Джастин, дорогой, сегодня мы приглашены к Стэнтонам. Я надеюсь, на этот раз ты соизволишь явиться, и они застанут тебя в более добром расположении духа, чем прежде, — сказала Женевьев мужу, не поднимая на того глаз, сверлящих страницы новой книги.
В саду под окнами раздались голоса, стеклянная дверь балкона звякнула и распахнулась, впустив на террасу Шерри и Кристофера, весело переговаривающихся о предстоящей ярмарке. В хорошие весенние вечера, в час, когда ещё не остывшие улицы пустеют, когда служанки собирают в саду цветы, а Меган с подругами играет у ворот в волан, Джастин любил открывать окно веранды, и облокачиваясь на подоконник, смотреть со второго этажа на кипящую внизу жизнь. И его супруга, по своему обыкновению, начиная разговор с беспечной болтовни, потом вдруг обнажив своё требование, словно сверкнувший клинок, выводила Джастина из себя одним лишь словом.
— Если бы министр Стэнтон со своей женой и выводком вернулись к себе в Пенсильванию, а не растрачивали своё и моё время на прогулки и развлечения в столице, я бы, наверное, воспрянул духом, — огрызнулся Джастин, скользнув холодным взглядом по Женевьев, которая сегодня вырядилась в самое вызывающее из всех своих платьев — сшитое из тончайшего индийского муслина, хотя она прекрасно знала, как ненавидит это голубое посмешище Джастин.
Лиф её платья был вырезан излишне глубоко, овальный вырез спины доходил до самой поясницы, и даже вшитое кружево, драпировавшее вырез, едва ли прикрывающее оголённый участок спины, казалось, делало его ещё более вульгарным.