— Они проделали долгий путь, ты же знаешь! Как можешь ты, так отзываться о наших друзьях? — злорадный, маленький фырчок сквозь передние зубки.
Джастин вновь закатывает глаза от раздражения, когда жена, взглядом, не терпящим возражения, смотрит на него, откладывая книгу на столик. Эти карие глаза — они казались чёрными из-за ресниц и смотрели на Джастина в упор, с какой-то прямодушной смелостью.
На скорой свадьбе настояла Шерри, уже спустя несколько дней по прибытии в Вашингтон, веско напомнив Джастину о его долге перед невестой и ответственностью единственного оставшегося в живых мужчины старинного рода Калверли, рассудив, что пять лет войны — слишком долгий срок для юной девушки, которая потеряла на войне отца и дядю, но при всём этом осталась в Техасе, дожидаясь возвращения жениха. Женевьев была одной из тех, кому пришлось бы подбирать жалкие остатки войны, но ей повезло гораздо больше, ведь её избранник всё-таки вернулся живым и медлить со свадьбой Женевьев не желала.
Джастин был абсолютно уверен, что это она надоумила его мать на такое поспешное решение, но помня, что уже один раз сбежал от свадьбы на фронт, ещё мальчишкой у которого моча зеленее травы, он решил, что глупо повторять подобную выходку второй раз, особенно учитывая, что бежать ему теперь некуда. В начале сентября прошлого года Джастину пришлось повести англичанку к алтарю, узаконив их отношения. Они не стали устраивать пышное празднество, ведь семья всё ещё пребывала в трауре по Джеральду Калверли.
С тех пор Женевьев переменилась: вечно жаловалась то на нервы, то на боль в груди, то на дурное расположение духа; шум шагов её раздражал, а постоянная возня маленькой Хлои живо напоминала о том, что Женевьев ещё не имеет собственного ребёнка, что было почти неприлично в её возрасте. Единственным оправданием служила война, но с её окончания прошло уже достаточно времени, чтобы каждое напоминание выводило её из себя. В то же время она поняла, как много потеряла, пока длилась эта проклятая война. Женевьев, конечно, миллион раз пожалела, что не уехала к матери в Англию, к балам и праздной жизни, а осталась в охваченной огнём, издыхающей Конфедерации. Но заполучив долгожданное обручальное кольцо, она всеми силами демонстрировала, как счастлива, дождавшись любимого с фронта.
Слова восхищения, слёзы счастья и восторг своим мужчиной предавали романтизма её истории, а всяческие неприятные и страшные подробности просто не оглашались. Ведь леди — всегда леди, даже если пыль слегка запачкала кружево подола её платья, и никто, никогда не узнает, как ломая ногти, почерневшая от солнца, шатающаяся от голода Женевьев выцарапывала из сухой земли тощую морковку.
Так повезло далеко не всем. Бывшие барышни Юга, как мотыльки слетались в новую столицу в поисках женихов. Не дожидаясь сочувствия и поддержки от Джастина, Женевьев полностью окунулась в светскую жизнь, с удивительной лёгкостью вычеркнув прежнее существование, словно бы и не было никакой войны, потерь близких, изнуряющего душу и тело страшного голода на плантации. С пугающей жадностью, она пыталась наверстать упущенное время.
Каждое утро девушка отправлялась с новыми подругами-янки на верховую прогулку в Центральный Президентский парк, раскланивалась с кавалерами, улыбалась старым знакомым и брезгливо отворачивалась от «южных оборванцев» встречающихся то тут, то там на её пути. Женевьев, без устали, разъезжала с визитами, состояла в клубе рукоделия и музицирования, устраивала чаепития в доме Гейта, где чувствовала себя полноправной хозяйкой, с лёгкого позволения Криса, с самым серьёзным видом рассуждала о политике, возмущаясь этими сумасшедшими суфражистками, с их нелепыми требованиями и странными представлениями о том, что действительно необходимо женщинам. Она мило чирикала о новинках парижских модельеров и свежих веяниях в поэзии и музыке, с упоением обсуждала проблемы воспитания детей и громко осуждала, в тайне поддерживая, зародившуюся на Юге и внушающую ужас тайную организацию со странным названием — Ку-Клукс-Клан²².
В те редкие часы пребывания дома, Женевьев, казалось, не находила себе места. Стоило ей прогнать от себя непоседливую юркую Хлою, или мужа, портящего ей настроение своим угрюмым видом, как она, тут же начинала скучать, и изнывая от одиночества, становилась ещё более несносной, чем прежде.
Джастин работал. Как и обещал Кристофер, деньги у него появлялись быстро и легко. Он пробирался сквозь социальную толщу, незамеченный, как маленькая рыбка среди кишащих рептилиями юрских морей, хотя вся работа его сводилась к бумажной волоките в большом кабинете Гейта, где они просиживали целые дни до самой ночи, а нередко и до рассвета.
Шерри, Хлоя, Женевьев и Меган, так же жили в доме Гейта, и тот совершенно не возражал, часто повторяя: «Я рад, что этот дом наполнился смехом и радостью. Вы желанные гости здесь».
Этот огромный особняк преисполнил женщин неизъяснимым волнением и словно приковал их к себе: они расцветали, как яркие плодоносные деревья после засухи, орошённые живительным дождём пролившегося на них счастья, и Джастин не хотел мешать их новой жизни, блекло и мрачно, волоча за ними свою. Они все начали жизнь сызнова, перестали цепляться за жалкие крохи, портить себе кровь, выбиваясь из сил, чтобы заработать на пропитание, но всё это быстро превращалось для Джастина в картину расцветающего царствования необычайной эпохи безумия и позора.
Длинные периоды угрюмости и меланхолии сменялись экстравагантными вспышками веселья и экстатическим подъёмом духа, когда он в гордом одиночестве отправлялся в неприметные бары, снова прикладываясь к бутылке, как прежде, но отчего-то никак не становился самим собой.
Ненависть к окружающим побуждала его скромного злого гения, в немом презрении высказать всё это обществу, которое спокойно занимается своими делами, пока душа Джастина одиноко ревёт — покинутая, растоптанная и молчаливая. Всеобщий любимец, повсюду принимаемый с распростёртыми объятиями, он постоянно стремился к уединению, и вскоре многие перестали так радушно и искренне радоваться его тягостному обществу. Юноша знал, что ему не требуется соприкосновение с людьми — его любезность гнила на глазах, его темперамент становился буйным и неуправляемым; в одиночестве он был холоден, рядом с людьми — возгорался как спичка.
Сегодня вечером ему угрожал очередной светский кошмар; всё те же чопорные лица, пафос и амбиции, набившие оскомину, шумные споры ни о чём, кокетливые взгляды из-под вееров, восхищение одних и презрение других, отчего Джастин злился, и как заведённый твердил о своём плохом самочувствии, но провести Женевьев, которая обожала светские мероприятия, было крайне непросто; всё ухудшилось, когда к ней присоединился Крис:
— Джастин, Эдвин Стэнтон²³ генеральный прокурор США и Военный министр, так что он имеет полное право поставить тебя на карачки и заставить выплясывать перед ним, пока не останется доволен, — раздражённо заметил он, не стесняясь присутствия женщин, уже привыкших к грубости в отношениях этих двоих. — Твоя задача развлекать и делать для него всё необходимое. Ты что, не видишь, как он носится то в Нью-Йорк, то в Бостон — послушать оперу или поглядеть на какие-то там масляные полотна? И целыми ящиками заказывает французские и немецкие книжки, а потом дни и ночи просиживает за этим чтивом, вместо того чтобы поехать на охоту или составить партию в покер, как подобает настоящему мужчине. Его крайне сложно выловить, и если всё будет идти так и дальше — мы останемся без денег.
— Эти твои, милейшие люди, мне не указ. Меня действительно должно волновать, что этот старый болван Стэнтон скучает в столице? Я должен прыгать вокруг него, только потому, что он прикрывает твои махинации на нефтяном рынке? — остро и с расстановкой говорит Джастин.
Его нахмуренный лоб становится круче, скулы резко выпячиваются, он легко управляет всеми движениями своего тела, чувствует силу в каждом суставе, но ему пронзительно сильно хочется одним движением оступиться и выпасть с этого самого балкона, чтобы расшибить голову о каменную дорожку во дворе, лишь бы не спорить с Гейтом вновь.
— Мои махинации? — Крис был вне себя от ярости, прорычав: