— Под всеми отчётами и договорами стоят твои подписи и штампы, как ответственного лица, так что в случае провала именно ты потерпишь сокрушительное fiasco, Джастин. Думай дважды.
Джастин зло засопел, но промолчал, не найдя колких обвинительных слов. Они оба были отпрысками одного корня, но в их финансовом дереве и бюджете фирмы недавние события пробили основательную брешь. Один из их партнеров — английский предприниматель, на котором держалась связь с Великобританией — внезапно обанкротился и пустил себе пулю в лоб, а они потеряли несколько сотен тысяч фунтов. Самые верные расчёты из-за невероятных стечений обстоятельств — рушились; бесспорные, казалось, сделки — срывались самым жалким образом. Это была война без пощады и без передышки, а включившись в этот бой Джастин не знал, на что подписывался.
— Крис, Джей, перестаньте немедленно! — воскликнула Шерри, спустив с головы зелёный кашемировый платок, который едва не слетел с её плеч, подхваченный тёплым порывом ветра. — Каждый день одно и то же, одинаковые скандалы. Вы невыносимы.
— Матушка, ну разве мы ссоримся? Обычная размолвка и ничего более. Сегодня после ярмарки, я думаю, у Джастина повысится настроение, и он встретится с министром, как и обещает уже три недели, — выдохнув, сказал Крис.
Джастин, окончательно потеряв над собой контроль, оттолкнул его с дороги, и не сказав ничего напоследок, выбежал с террасы, не желая слушать, как этот льстивый лицемер заливает в уши матери сладкие речи, на самом деле пряча в рукаве пулю для Джастина и пузырёк с ядом для кого-то из его родных, готовый привести свой приговор в исполнение в случае нарушения их договора.
Джастин бежал из дома, с ненавистью озираясь по сторонам, хоть эта помпезная гостиная давно приелась ему, как и все комнаты этого дома, но здесь, в неприметной нише стены, была стеклянная дверь, ведущая в роскошную оранжерею, примыкавшую к дому — полюбившемуся Джастину месту. Мебель, обитая шагреневой телячьей кожей древесного цвета, состояла из пуфов, кресел и изогнутого дивана, занимавшего часть круглой стены с большим окном. По комнате сновали лакеи, ставя на обеденный стол в смежной комнате холодную рыбу, стейки из баранины в финиках, сырные и фруктовые тарелки, попутно пристраивая на лёд серебряные подносы с мороженым и пуншем для предстоящего обеда, который Джастин был намерен пропустить. В огромных китайских вазах росли папоротники, которые вдруг принялась выращивать Шерри, изящные индийские пальмы, вьющиеся и ползучие растения, распластанные по мраморному полу, a сверху проливался ливень красных и розовых махровых роз, чей пьянящий аромат смешивался с запахом жареного мяса из столовой.
Во дворе Джастин вдыхает свежий воздух и его чуть не сбивает с ног Роуж, которого семья милосердно забрала с собой из Техаса, за это Джастин был им безмерно благодарен, неожиданно сильно соскучившись по рыжей псине, составившей ему компанию во время долгого пути домой и, не менее длинного, периода распада его души на израненные осколки.
Неподалёку, у маленького гранитного фонтанчика, Хлоя забавлялась с новой куклой, которую Джастин специально заказывал для племянницы у лучшего мастера в городе. Понемногу он привыкал к девочке, хотя сторонился её и по возможности избегал, неконтролируемо вздрагивая при каждом слове, обращённом к нему.
Девочка была как цветок, расцветший в погребе: прекрасна, скованна сладким оцепенением, что навевает человеку детство. Длинная шуршащая завеса тополей окаймляет лужайки у фонтана, по которым она бегает, ловко исчезая за деревьями, заставляя двух молодых нянек без устали мотаться за ней по двору. Джастин улыбался, когда она поднимала к нему свои ясные глаза маленькой проказницы, ища его одобрения своей резвости и проворности, и каждый раз она слышала от Джастина довольное:
— Вам не угнаться за ней! Она — маленький ветер, что перерастёт в настоящий ураган, если не получит своё.
Хлое доставалось всё, что могла пожелать пятилетняя девочка и Джастин, не скупясь, баловал её сладостями, платьями и игрушками, хотя в округе он сыскал недобрую славу из-за своей расточительности, которая, по словам соседей, могла стать для девочки пагубной привычкой — жадностью. Но Джастин плевал на их недовольные возгласы и на Женевьев, которая готова была поддержать кого угодно с набитым кошельком, лишь бы в очередной раз продемонстрировать хороший тон в обществе, как примерная будущая мать и вызвать восхищение самоотверженной заботой о маленькой сиротке.
Джастин жил и процветал, но оковы, на которых он повис как муха в гигантской паутине, омрачали его существование. Свобода — подобна той грубой и сочной пище, или тем благородным винам, которые хорошо питают и укрепляют людей сильных и к ним привыкших, но только отягощают, обессиливают и опьяняют слабых, падких на алкоголь, не приученных. Женевьев принимает за свободу безудержную распущенность, ищет в иных краях лёгких удовольствий, восхищается великолепием особняков, красотою экипажей, изысканностью меблировки, пышностью зрелищ и всеми утончённостями изнеженности и роскоши, но в меховых манто — дефилирует духовная нищета.
А Джастин тщетно растрачивает силы на погоню за тенями прошлого, утопая в настоящем. Он оказался вынужден в иных краях влачить свою отягчённую болезнями, угасающую, но такую молодую жизнь, сожалея о тех покое и мире, которых лишила его неблагоразумная юность и горячность его эпохи, люди которой для защиты так называемых божьих и собственных прав, своих интересов — проливали человеческую кровь, слишком яро и щедро.
Не желая насиловать собственный мозг, Джастин вытеснил из мыслей всякую человеческую надежду. Любое проявление радости, он теперь воспринимал, как личное оскорбление и чтобы удушить её, он готов был наброситься, как дикий зверь на любого, кто оказывался рядом. Близкие сторонились его, а остальные, все у кого доставало мозгов и благоразумия — были при нём сосредоточены и сдержаны. С репутацией неугомонного бунтаря и дерзкого кавалериста, он многих выводил из себя, а иных — завораживал, как диковинный сувенир, канувшей в Лету²⁴ Конфедерации. Джастин садился за стол без приглашения и портил веселье собравшимся, подобно гарпии, заражающей, как сказано в мифологии, мясо, до которого дотрагивался. В улыбке этих самовлюблённых полубогов всегда была искра беспечности, жарчайшей любви к жизни, много страсти, но не было той частицы одиночества, с которой сросся Джастин: тот не живёт радостью минуты, не испытывает никакого наслаждения, предпочитает ловить невидимых преследователей и неизвестность взглядов и слов.
Он пил напитки, терпкие, как расплавленный металл, сам себе наливал, сходил с ума, то ли пулю в висок себе желая пустить, то ли бродил ночами по рельсам и берегу Потомака. И напрасно Джастин старался, временами, убедить себя, что говорит он искренне с Меган, или матерью, что есть что-то болезненное в его боязни к правдивым словам. На душе его скверно и стыдно, как будто он из желания пустить пыль в глаза вырядился в богатое, но чужое платье, завернувшись в него, как в кокон. Он насмотрелся на людей, мерзких уродов с жуткими запавшими глазами, которые — бесчувственнее камней, твёрже стали, злобнее льва, неистовей безумного убийцы, притворней лицедея, но нет никого на свете, кто был бы столь же скрытен и холоден, как сам Джастин.
Он наслаждался тишиной и обществом любимого пса недолгие десять минут, поглаживая Роужа, наблюдая за Хлоей, дважды подав Меган воланчик, упавший к его ногам, но что-то его так утомило, забрало силы, что Джастин отправился в свою комнату, чтобы прилечь ненадолго и набраться сил перед ярмаркой. Он знал, что его непременно потащат на её открытие Меган и Женевьев, после чего последует встреча с министром, куда его уже пинками погонит Кристофер.
Больше Гейта, Джастина утомляла супруга, в которой словно пробудилась королевская кровь Плантагенетов: она жила в роскошном особняке, сладко ела и пила, наслаждалась всеми чувственными удовольствиями. Но главное — она мечтала разбогатеть в одночасье, и если строила воздушные замки, то эти замки возникали мгновенно, как по волшебству, а бочки с золотом появлялись из-под земли, точнее, их ей должен был приносить к ногам Джастин. Такие мечты тешили её лень и жадность, а средства обогащения её не смущали — самые быстрые, казались ей самыми лучшими. Она тратила на свои наряды и украшения вчетверо больше, чем на содержание любого из слуг и дома в целом, теперь она желала лишь одного — обеспеченного положения. Когда оно достигнуто — прочь сердце и душевная красота: остаётся только холодное презрение — продукт современного брака.