Хотя все эти долгие восемь месяцев совместной жизни Женевьев настаивала на том, чтобы Джастин чаще появлялся в её покоях и, конечно же, каждый раз она ожидала, что, наконец-то, они смогут зачать своего первенца, и она обретёт покой, как и все её замужние подруги. Молодые леди, вполне довольные тем, что смогли исполнить свой долг, и отправив беспокойных наследников в детскую, в объятия кормилицы и нянек, теперь спокойно могут наслаждаться свободой, или даже завести любовника.
За всё это время Джастин ночевал в комнате жены всего пять раз и каждую из таких ночей он ненавидел, а с утра, полностью разбитый и уставший морально, снова напивался. Его тянуло к мужчинам и плотские утехи с женщинами потеряли на этой грязной дорожке всё своё очарование и привлекательность; хотя Джастин готов был стоически терпеть, даже если не имевшее выхода напряжение пришлось бы спускать в нечистых кварталах с уличными пацанами, которых в столице было предостаточно и выбор их был велик.
Каждый раз, когда приоткрывались пухлые губы Женевьев, которые она, как только умолкала, сейчас же начинала покусывать, Джастин знал, что услышит от неё, и в нелепых попытках прижечь сомнения сигаретой, он оттягивал неотвратимое супружеское обязательство. Он сходил с ума и бесился, после чего смущался своей вспыльчивости, каждый раз, когда его член отказывался вставать, а неутомимая искусница, блаженно распростёршись на кровати, с помощью рук поднимала вялый орган в течение длительного времени. Однако Женевьев ни разу не упрекнула Джастина в его нежелании, хотя зная её скандальный характер, Калверли был уверен, что что-то здесь не так. К безмерному удивлению Джастина, она оказалась намного умнее девушек своего класса и своего круга, на самом же деле, она превосходила их всех — во всём. Для неё не составляло труда добиться от Джастина того, что она хотела, но ожидаемая беременность никак не наступала.
Прошлой ночью Женевьев попросила Джастина взять её сзади, становясь на колени на краешек кровати, и в этой женщине страсти говорили языком жестокого безжалостного победителя, потому что после нескольких неудачных попыток войти в неё Джастин был полностью вымотавшимся и подавленным, но Женевьев и не подумала так просто отступить.
Выросшая в пуританском обществе высшего света английской аристократии, она была не похожа на тех несчастных скромниц, которые, не имея никакого воображения, боятся предложить супругу такой волнующий акт. Женевьев восторженно приветствовала каждое движение его рук, хоть проникновение и доставило ей боль, но судорожный трепет, с которым она насаживалась на затвердевший член — было красноречивее её невнятного лепета.
Новые удовольствия ублажали Джастина, который вторгался в самые сокровенные глубины её тела, и вскоре он влил в неё свежие струи спермы, на короткое время погасив пожар, пожирающий его. Когда Женевьев повернулась лицом к мужу, он понял, что ей всё известно. Теперь любые сомнения, что терзали девушку — были развеяны, и сквозь пелену наслаждения она жадно наблюдала за действиями Джастина, будто ожидая объяснения его странных увлечений, в которых ей удалось уличить его, но тот, быстро надев рубашку, выскочил из её комнаты, поняв, что провалил проверку.
Мышцы в теле Джастина не напрягались, кровь не приливала к паху, а руки оставались холодны каждый раз, когда он в тщетных попытках возбудиться, шарил руками по гладкой коже супруги, всё лучше понимая, что округлость женских форм и прелесть этого тела, не в состоянии приворожить его и одурманить разум. Он постыдно ловил себя на мысли, лёжа в своей пустой, холодной кровати, что одни лишь воспоминания о твёрдом члене в нём и грубых мужских руках, безжалостно стискивающих его тело, способны разогнать кровяное русло, забурлившее, будто лава в жерле вулкана. Его бил горячий озноб, внутри всё кипело и клокотало, но он никогда не давил в себе это, желая в полной мере вкусить предощущение сладострастной похоти, как будто боясь неосторожным движением спугнуть это чувство. Он, впервые за то время, что ему приходилось спать с Женевьев, испытал полноценный оргазм, хоть и выдал себя этим с головой, но откинувшись на подушки Джастин смог уснуть спокойно, ощущая долгожданное расслабление в теле.
Во сне он вновь находится среди людей, умирающих в смене времён и роковом недуге войны, видит — свои сгнившие лохмотья, ест старый хлеб, сырой от дождя, и опьянённо отдаётся новым чувствам плоти и разума, обретает тот новый язык страсти, которым его распинал Алекс. Джастин ощущает себя освобождённым от всякой морали и любого долга.
Он смотрит в зеркало и на лице его глумливо застыла багровым пятном засохшая кровь, а позади стоит Александр, спокойно улыбаясь и в глазах его — смутных и глубоких озёрах, рыщет безумие. Он молча поднимает голову к небесам и Джастин, следуя его примеру, ловит мелкие капли дождя, так отчётливо падающие ему на лицо. Зеркало выпадает из его рук. Никакая другая душа не имела бы силы этого отчаянья, чтобы выдержать плен своей воли, ради покровительства блаженных чувств, ради любви, когда видишь только лик своего зеленоглазого ангела, и никто чужой не стоит на твоем пути.
В зимних, тёмных ночах им двоим достаются все импульсы силы и настоящая нежность, трепетный восторг плоти и сорванное дыхание, увенчанное искушённым духом любви. Джастин вознесён, подобно счастливому ребёнку и в забвении от всех страданий, он видит, как восходит солнце, но этот свет во мраке — суров и ненавистен обоим, будто погребальный факел. Джастин не успевает схватить Алекса за руку, как мир растворяется в бледных лучах: день — это пятно на его разрушенных мечтах, золотая искра первозданного света сжигает смертельную сладость его любви.
Джастин готов был умереть от земной любви, умереть от самоотречения, лишь бы Алекс остался с ним, как утешительный крест его невыразимых страданий, но всякий раз тот исчезал с восходом солнца, когда в самых сумрачных уголках города разносился петушиный крик. Джастин пытался истошно кричать и молить, чтобы Алекс остался, но перед ним вновь всплывало жуткое кровавое болото, и волосы вставали дыбом от стонов, подобных рёву дикого слона, с которого живьём сдирают кожу и вырывают окровавленные бивни.
Джастин открывал глаза на восходе и с необъятной ненавистью смотрел на солнце, до рези в глазах. Каждое утро начиналось с гибели его мечты, в которой он неизменно видел как на заре, вооружённые пылким терпением и ослеплённые радостью, они вдвоём покидали этот город, сверкающий гнусным великолепием. Вместе они скрывались от всех людей, расставались с миром, чтобы жить, забавляясь, отдаваясь чудовищным любовным утехам их фантастической вселенной, где они будут оспаривать свои земные облики, растворяясь среди тишины и покоя, забыв о любых войнах и всякой боли.
Их духовная битва всегда была так же свирепа, как и сражения их армий. Но каждый день Джастин поднимался с кровати с мыслью, что он безумно устал от войны и всех её проявлений, но пока на улице властвовал день — он прощался с мечтами и призраками воображения, своим сладким грехопадением до следующей ночи, в которой он видел вновь своего потерянного любовника.
Джастин, по обыкновению, встал с кровати и направился в купальню, не только для того, чтобы смыть с себя мучительно-приятный сон, но и снять напряжение в члене, скованном горячим потоком крови. Он, как обычно, запер дверь на задвижку, зная нрав и привычку Кристофера приходить ранним утром к нему в комнату, чтобы взять своё перед долгим днём, парализованным учтивостью общения среди высшего общества двуликих гиен.
Джастин всегда вставал в пять утра, ровно за два часа до того, как к нему заходил Гейт, чтобы успеть насладиться остатками своего ночного бреда, потонувшего в дневной смуте.
Ему нравилось ощущать, как болезненно ныл его член, подёргиваясь под рукой медленно прошедшей по всей длине, вызывая пульсирующую волну этой утренней истомы, пока молчание ночных сновидений выражало то невыразимое, что дарили ему когда-то руки капитана, и Джастин постоянно стремился запечатлеть головокружительные мгновения этих воспоминаний. Другой рукой он начал мягко теребить и поглаживать затвердевшие соски, облокотившись о стену. Джастин немного резко ласкает член рукой, сжимая и едва ощутимо цепляя короткими ногтями поверхность бархатной кожи, ловя ладонью тепло и движение сокращающихся в нём мышц. Пальцы обнажили влажную головку, размазав выступившую капельку смазки по упругому бугорку, большой палец прошёлся по отверстию, ладонь обхватила плотным кольцом ствол.