Он направился в парк, ничего не сказав слуге, зная, что кучер будет ждать его сколько потребуется, даже сутки, если Джастин того пожелает, что уже было не раз проверено.
Этот шестнадцатилетний парнишка был одним из тех немногих людей в доме Гейта, кому Джастин доверял, зная, что тот не докладывает Крису о каждом его шаге. Джастин сам нанял этого парня: четыре месяца назад, когда, пьяно шатаясь по Центр-авеню вместе с Бивером, едва держался на ногах, не в силах найти их экипаж. Юркий мальчишка по имени Гарри предложил господам всего за доллар довезти их на старой повозке до дома и Джастин решил предложить осиротевшему ребенку ублюдочного Союза хорошо оплачиваемую работу, получив в ответ на доброту исполнительного и ответственного слугу.
Да, в доме Гейта за Джастином следили все: один раз он увидел, как служанка роется у него в письменном ящике стола, достав из-под подушки ключ, который Джастин спрятал в постели, специально свесив шнурок от него с края кровати — и рыбка, действительно попалась на крючок. В том ящике ничего не было, кроме рабочих документов и старых марок, но служанка не могла знать об этом: она повелась на дешевый трюк с ключом, выдав себя. Отделавшись испугом после зверского скандала, девушка больше не заходила в его комнату.
На смену этой пришла другая, та, что подмешивала ему в еду успокоительное — за три недели, что она проработала у них на кухне, Джастин похудел на пять килограмм, часто отказываясь от тошнотворной еды, по возможности посещая рестораны или перекусывая в гостях у Бивера, которому всё и рассказывал. Он бы никогда и не узнал о том, что ему что-то добавляют в еду, если бы однажды Меган не сказала о том, что случайно нашла на кухне пузырек с успокоительным сиропом²⁵.
Джастин благоразумно рассудил, что лезть к Крису с очередным выяснением отношений — бессмысленно, ведь и так было понятно, что тот имеет безоговорочную власть в своем доме, и сколько бы Джастин не скандалил, сколько бы прислуги он не выгнал — пока его семья живет под этой крышей, он не мог подвергать себя и их опасности. Ему оставалось только молча сносить все эти проявления паранойи, питаться, где придется, редко и быстро, так как подолгу рассиживаться не позволяло время, задерживаться допоздна в офисе, лишь бы не возвращаться в гробницу, именуемую домом.
Юный кучер закурил, глядя в спину удаляющегося офицера и выдохнув дым, подумал, что до вечера того явно не увидит.
***
Джастин гулял в парке, по аллее, где стены из деревьев выстланы мхом, а нога ступает как по пушистому ковру, где царят буйные травы и трепетное молчание старого военного кладбища. Теплые, неуловимые дуновения смертной истомы поднимаются из старых могил, прогретых жарким солнцем. Здесь нельзя увидеть ни одной могильной плиты или креста, но захороненные под землей солдаты, казалось, сами признавались в том, что уснули в этом месте, когда Джастин наступал в сырой траве на осколок кости или чей-то увязший в толще земли ботинок.
В окрестностях Вашингтона не найдется места более волнующего, более насыщенного одиночеством и скорбью, чем этот парк-кладбище. По протяжному звону старинных колоколов собора Грейс-черч, Калверли понял, что уже пять вечера, и он более часа гулял по Лонг-Бридж парку.
Ноги вывели его из гущи деревьев на пересечение Красной улицы и Эрнандес авеню — место сбора всех местных бродяг, мошенников, проституток и убийц — гнилая часть столицы, та, что погрязла в море дешевой выпивки и окровавленных дорог. Местные шайки бандитов не давали покоя полиции и изводили журналистов своими порой ужасающими выходками и провокационными лозунгами.
Джастин шел среди суеты Красной улицы, обходя валяющихся в лужах помоев людей — то ли действительно мертвых, то ли мертвецки пьяных, сторонясь самых отъявленных головорезов, но при этом не дергаясь, слегка опустив голову, чтобы не встретиться с кем-нибудь из них взглядом — что было бы равносильно собственноручно подписанному приговору.
Он шел быстро — странной, прямой, но уверенной походкой, пока не оказался прямо перед мостом Рочембо, перекрытым еще со времен войны с индейцами. На противоположном берегу когда-то находилось крупное индейское поселение, с жителями которого колонисты активно сражались, очищая тогда еще дикие территории. Широкая мостовая улица была перегорожена высокой, уродливой баррикадой, сооруженной из бревенчатых клеток, заполненных мешками с песком, как брошенные ребенком на столе кубики. Эти балки и ящики, лежащие на земле, неподвижные, будто скованные холодом и сном, напоминали о другой войне — не обосновано жестокой и не менее глупой.
Джастин стоял у громадной пологой арки моста, тяжелым изгибом повисшей над водой, свесившись через парапет, глядя на темно-зеленую гладь, которая сверкала на солнце чешуей мелкой ряби, и жадно вдыхал всей грудью теплый, томный, сладковатый запах зацветшей воды, висевший над рекой.
Он стоял задумчивый и опьяненный, уже чувствуя, как законы нового бытия этой иллюзии свободы заставляют трепетать каждый фибр его тела безумной жаждой движения и слова, того, чего не хватало ему всё это время. Синеватые облака медленно и как-то нехотя проползали на горизонте, вот рванул теплый ветер, донося лоснящиеся брызги до его лица, и он резко отошел от парапета.
Джастин чувствовал себя внезапно созревшим: он знал борьбу, знал страдание и видел смерть, но тем глубже, тем кошмарнее показался ему спокойный и выдержанный мир в сравнении с теми ужасами, застывшими в его голове, как слова непроизнесенного проклятия. Вовек не погаснуть вулкану его негодования, в котором клокочут чудовищные видения бессонных ночей.
Этот послевоенный мир был умиротворен, как старая колыбель, пустующая в темной комнате — глухая к словам людей и мокрая от пролитых слез матерей. Где-то далеко бескрайний океан просыпался, шевеля свои ласковые волны, окутывая мягким бархатным туманом таинственные острова, где яркими точками светились горящие костры аборигенов, которые грели и манили своей легко постижимой тайной. Где-то царила жизнь нетронутая войной, не истлевшая под слоем сомнений и смерти, но тут, вместо лазурных вод океана была лишь зелень реки, а вместо костров загадочных племен — огни города. Джастин с поразительной ясностью ощутил, что для него нет места не только в этом городе или штате, а и в целой стране. Ему дико захотелось бежать, в холодные, или, напротив, удушающе жаркие страны, в надежде обрести потерянное время, но всё что у него было — нелепый шрам на лице, да запах стоячей воды — таков итог его усилий.
Он коротко посмотрел назад, на Красную улицу, а затем, полный бурлящей уверенности, ринулся к баррикадам, преграждающим путь на ту сторону моста. Ему уже очень давно надоело копаться в старых газетах, в поисках заголовков о неуловимом Александре Эллингтоне, исчезнувшем с лица Земли, словно бы его никогда и не существовало. Джастин больше не мог выносить пустые дни без него, извиваясь на кровати в безумной тоске, когда, едва просыпаясь, он видит, как развеиваются ночные объятия, как вместе с ними исчезают грезы, а руки его сжимали призрак… Пустоту.
Стена врожденной слепоты рухнула разом, как только он коснулся деревянной балки, подтянувшись и встав на ящик. В траве на берегу стрекотали цикады, которые, стремительно взлетая, ударяются о раскинувшиеся ветви ив, а Джастин лез вверх, через завалы камней и досок, быстро, насколько хватало сил; звуки берега угасали, как выдох, на последней черте выплеска, оставляя прелый запах взболтанных речных водорослей. Забыв о всякой осторожности, Джастин едва не свалился с шестнадцатифутовой высоты на каменную мостовую, чертыхнулся, ловя равновесие на шатающейся, подгнившей доске, но успел ухватиться за выступающую над баррикадой ветку миндаля. Он лез и не думал над тем, что взбрело ему в голову и толкнуло на это странное приключение, он знал только одно: Красная улица, что продолжалась по ту сторону моста, вела в лес, и насколько Калверли помнил по карте, прямиком к соленому озеру Бойбишул, а оттуда всего в пяти или семи милях находился Вайдеронг, куда его тянуло с неубывающим нетерпением.