Он мог бы и дальше замыкаться в хитиновый панцирь своей неуверенности и жалости к себе, но желание увидеть, дотронуться до Алекса, убедиться, что он в порядке и хотя бы на минуту ощутить зеленый свет на своей коже, оставленный его глубокими пронзительными глазами — было превыше всякой слабости.
Безумная жажда жизни жарким огнем прошла в его жилах и он открыл глаза — такой же могучий, такой же радостный и готовый на всё.
Джастин не знал откуда начинать поиски, ведь за те восемь месяцев, что он находился в столице, ему так и не удалось приблизиться, хотя бы к одному, пускай даже самому незначительному следу Алекса. Капитан был наделен недюжинным умом, и угнаться за ним, казалось, почти невозможно, но Джастин не мог заставить себя отказаться от своей навязчивой мечты, ведь с ним была его любовь и вера в окончательное исцеление от нетерпеливой, сжигающей страсти. Былые свежесть и живость чувств давно утратились, и если удастся ему в этой подводной круговерти остаться живым, хоть полсекунды использовать запас, хоть на полвдоха — он был бы счастлив и спокоен, жизнь его прошла бы не в том тихом одиночестве замкнутого безумца, а с человеком, с которым он пробудился впервые.
Джастин изнывал без родственной души, без единомышленника и без той сумасшедшей любви, принесшей ему столько радости и боли, зародившейся в нем в разгар кровавой войны и угасшей на ее исходе. За столько лет он так и не научился препарировать свои желания и побуждения по всем неукоснительным правилам рассудка, а потому, когда ноги его коснулись земли и город остался позади, Джастин смело двинулся вперед, в чащу леса, не зная наверняка, что именно он хочет увидеть на территории бывшего Сектора 67.
25. Успокоительный сироп — В 1849 г-жа Шарлотта Н. Уинслоу предложила всем коктейль, который объединил компоненты, такие как карбонат натрия и аммиак, возможно, был относительно безопасен — за исключением одного момента: он содержал 65 мг морфия. Сироп был популярен для успокоения маленьких детей во время прорезания зубов и других недугов. Нью-Йорк Таймс написали, что эффект сиропа был «как волшебство; малыш быстро засыпает, и вся боль и нервозность исчезают». К сожалению, дети стали часто погибать от передозировки морфием. У взрослых вызывал стойкое привыкание. Американская Медицинская ассоциация осудила сироп как «детоубийцу» в 1911, несмотря на то, что он оставался на рынке Великобритании до 1930.
***
Он шел по заросшей, но еще проглядывающейся узкой тропе, под ногами похрустывал гладкий мох, на который ложился косой дневной свет, зеленый от скрывающей его листвы. Он шел, и ликующая улыбка появилась на его лице, когда в голове всплыла картина того, как министр снова сидит в кресле, упиваясь виски, и нервно пощелкивает пухлыми пальцами в ожидании так и не явившегося Джастина Калверли, но еще большее наслаждение принесло бы ему зрелище разгневанного Криса, захлебывающегося собственной желчью. Джастин, обладая железной логикой вкупе с трезвым сомнением, понимал, что вернется он в город не раньше следующего дня, учитывая, что до озера Бойбишул, по его подсчетам, было около пяти часов ходьбы, а до самого лагеря — примерно восемь. Стрелки на его часах показывали почти шесть вечера.
Он пересекал просторные поляны, заросшие цветущим вереском, лиловые ковры сменялись лесными дебрями, то серыми, то зелеными, разных оттенков в зависимости от цвета листвы, где-то, среди кустов слышался шорох крыльев, хрипло каркали вороны, взлетающие на дубы. Перед его глазами проносились стрекозы, порхали, красуясь разнообразием расцветок, выполняющие божественную пляску в воздухе, бабочки, как естественное выражение чувства жизни, ее поспешный и неуловимый темп. Природа этого леса усмиряет и убаюкивает душу, чтобы потом ее застала врасплох буйная прелесть реки Дорапон. Вниз по течению находился брод, который не размывали даже самые сильные грозы и Джастин легкой поступью спустился к нему, оскальзываясь по илистому склону. Иногда река виляла в угрюмых, скалистых ущельях и ему приходилось взбираться на каменные наросты этих зеленых широт, чтобы не сбиться с пути.
Он вспоминал, что в лагере Гейта, после побега из Капитолия, он разговаривал с офицером, который теперь стал его лучшим другом, и другим солдатом, молодым и задорным мальчишкой по имени Бен, который поразил его странной коллекцией из рыбьих косточек в маленьком мешочке, и оба они твердили про соленое озеро. Этот мешочек до сих пор был где-то у него, скорее всего в большом подвале, куда Женевьев отправила все их немногочисленные старые вещи, привезенные из Техаса, но Джастин не мог припомнить наверняка, куда он его положил. Просто надеялся, что эта вещичка принесёт ему больше удачи, чем своему прошлому владельцу.
Он ступает по этим местам и вспоминает о Дереке, бесследно исчезнувшем на кровавых полях войны, и о своем долге перед ним, который уже никогда не будет оплачен. Перед глазами вырастает лицо Майкла, оставшегося в Вайдеронге и, очевидно, погибшего вместе со страшным лагерем смерти. Они оба — призраки минувших дней, образы, заклеймённые в этих ужасных военных годах, пропавшие, словно бы их никогда и не существовало, и только память Джастина ещё хранит их по истечению времени, как преданных друзей его едва пережитой борьбы.
Уже начало темнеть и Калверли вспомнил, как после своего побега он скитался в этих лесах одиноким свирепым бродягой, прячась в горах, делая огромный круг по крутым утесам, перед тем как попасть к южанам.
Река Дорапон и озеро Бойбишул были его единственными ориентирами в Вашингтонском лесу, хотя, где именно находилось соленое озеро — он не знал, довольствуясь везением и догадками. Через какое-то время устье реки сузилось, и он вышел к искомому озеру, окруженному полусухой травой, которая безжалостно режет кожу и служит пристанищем такого количества москитов, что они чёрным роем вылетают из-под ног пробирающегося мимо Джастина, исступленно отбивающегося от жутких насекомых.
Джастин изрядно устал, но ноги несли его вперед по песчано-илистой полосе, а руки упорно сгибали низкие ветки. Вскоре, он перешел невысокий холм, покрытый мелкими острыми камнями, навсегда погубившими его летние ботинки из мягкой желтой кожи, высокие, до колен, со шнуровкой доверху, которые Кристофер приобрел для него во Франции, на фабрике Луи Мельеса* за баснословную сумму. Почти не останавливаясь, он, балансируя на острых камнях, выходит к пологому спуску и замирает, вдыхая свежий запах горных цветов, пораженный внезапно открывшимся видом на нежно затуманенную сумеречной синевой долину.
Он остановился на высоком утесе, где роскошная трава сбилась в причудливые узоры, и неотрывно смотрел на ровные, без единого деревца, просторы, что расстилались в сиянии заходящего солнца, как огромные полотнища сурового холста, словно проказой пораженного черными дырами выжженных участков. Заброшенный замок бывшего гарнизона, в сумерках, казался чудищем, устрашающе взирающим на тусклый мир пустыми глазницами окон — равнодушно, как отчужденный порок своего потерянного владельца.
Если хорошо приглядеться, можно увидеть пепельно-серые призраки, снующие взад и вперед, и растворяющиеся в клубах тумана из пепла и пыли, среди обвалившихся пролетов. Серые стены в некоторых местах полностью обвалились, своды бойниц разрушились — не было сомнений в том, что замок пережил осаду. При Алексе эти стены всегда были хорошо укреплены, но становилось понятно, что с его исчезновением, гарнизон быстро пришел в упадок. Капитан был хорошо знаком с архитектурой, если опираться на его слова, когда-то небрежно сказанные в разговоре с Джастином. Эллингтон умел обходиться со многими тщательно продуманными, хитроумными средствами, созданными руками человека и мудро использовал все имеющиеся в его распоряжении материальные ресурсы в целях разрушения, а другие — в целях защиты.
Джастин устало ходил среди руин прошлого величия, чувствуя, как нервно подергиваются пальцы на руках, словно бы это место, оплетенное смертью вновь и вновь меняет свои обличия. Этот замок хранит все нерушимые тайны, которые годами впитывали в себя сырые стены, воздвигнутые несколько эпох назад. Внутри этих стен Джастин ощущал их угасшее могущество, что подстрекало одних смертных на кровавые завоевания, других — на братоубийственные войны, так — что не было числа погибшим. Замок разрушенного гарнизона встает перед ним страшным призраком, скелетом, выпрямившим свой переломанный хребет, что каждым позвонком вопиёт об отмщении; волосы поднимаются дыбом у Джастина от этих чудовищных игр воображения — их можно было бы счесть остроумными, не будь они столь жестоки.