Пока два яростно звенящих голоса, сцепившись в нешуточной драке, проникали в каждую щель, в каждый уголок дома, сотрясая стекла, Гейт тихо сидел на диване, не обращая на супругов внимания, пока наверху не послышались шаги проснувшейся Шерри. Крис быстро глянул на часы, с удивлением сообщив Джастину и Женевьев, что уже начало одиннадцатого ночи и им пора замолчать.
— От людей вроде Джастина ничего не добьешься, милая, — говорил он Женевьев, мягко уводя ту наверх, в ее комнату. — У него мозги работают совсем не так, как у тебя или у меня. Он мыслит иначе, у него нет чувства меры, и он с презрением относится к благоразумию и здравому смыслу. Но я понимаю его замыслы, эта задачка мне по силам, так что позволь, я попробую поговорить с ним. Только завтра, милая Женевьев, завтра. Мы все устали.
И Джастин, молча наблюдавший за тем, как Крис отправляет его разгневанную супругу спать, готов был признать, что тот был совершенно прав. Он всегда был прекрасным арбитром при нем: то, что могло кончиться взрывом ярости, кончалось слезами и тупым недоумением со стороны Женевьев, хотя совершенно противоположно его слова действовали на самого Джастина. Часто, когда Джастин молился, чтобы он, наконец, выдохся и оставил его в покое, отправившись к себе спать, парень чувствовал, что Гейт желает совершенно другого, не давая ему вздохнуть полной грудью, даже в своей комнате. Он не умел общаться ни с кем из них.
Поговорить или объясниться с Джастином, Женевьев могла только в присутствии Криса. Наедине они или вцеплялись друг другу в глотку, или казнили молчанием, а Крису часто удавалось перевести эти яростные и не имевшие конца схватки, случающиеся с удручающей регулярностью, в другую плоскость; он помогал им, по крайней мере, на мгновение абстрагироваться от суждений, рассмотреть их беспристрастно и под разными углами, освободиться от крайностей, хотя сам он никак не мог пойти по той же тропе, на которую каждый раз направлял их.
Джастин несколько раз пытался вызвать Кристофера на разговор об их непростых отношениях и каждый раз, всё заканчивалось грандиозным провалом, после чего Джастин сбегал к Алексу в поисках утешения и покоя, после очередной встряски каждый раз думая: не следит ли за ним параноидный сожитель.
Сколько бы Джастин не шипел на него сквозь судорожно сжатые челюсти, глотая слёзы и зализывая по утрам раны от жестких рук, владеющих его телом ночью — Калверли не мог возненавидеть Кристофера в полной мере, все еще возвращаясь к прошлому, изредка ловя на себе давно забытый взгляд серых глаз, так тепло и любяще провожающих его по комнате. Как только Джастин ощущал на себе эти мягкие невесомые прикосновения, ему становилось страшно тоскливо от осознания того, что стоит ему повернуться и встретиться с взглядом Гейта один на один — как волшебство вернувшейся дружеской любви исчезнет без следа и опущенная голова Криса снова тихо и жестко произнесет: «Проваливай к себе, не маячь перед глазами».
Джастин знал, что его существование в доме Гейта с каждым днем становится всё тяжелее, знал, принимаясь утром за работу, что всё, что делал Кристофер: любое его дело, любое его слово, любая вещь, к которой он прикасается — часть невидимой ядовитой паутины, которая стискивает медленно, но верно, выдавливает из него жизнь. Без всякого усилия со стороны Джастина эта комедия разрасталась, с каждым днем становилась всё глупее, и Джастину приходилось, лишь согласовывать свой ритм с ритмом диктатора, у которого он был в рабстве. Возвращаясь домой, после своих коротких прогулок, Калверли первым делом приходилось подавлять волну гнева, отвращения и ненависти, которые неизменно пробуждало в нем это ежедневное представление, устроенное узурпатором. Гейт вынуждал его еще при жизни играть роль приведения.
Он сделал больше, чем кто бы то ни было, чтобы довести до крайности это необходимое, жизненное разграничение между хрупкой, но спасительной связью звеньев цепи и головокружительной совокупностью сил, которые составляют заговор, чтобы низвергнуть Джастина в бездну, в темную тюрьму. Он вынужден был жить в доме из стекла, где в любой час можно видеть, что он делает: так Кристофер каждый раз разоблачал его иллюзию, в те мгновения, когда Джастин воображал, что стоит один у штурвала корабля и мрачные воды бурлящего моря у него под контролем.
Джастин часто жаловался Алексу на Криса, но никогда, даже в припадке дикого бешенства он, ни разу не заикнулся о настоящих причинах их вражды, придумывая обвинения Гейту в повседневных бытовых неурядицах, совместной работе, приводящей к уйме конфликтов, даже возвращаясь к войне. Он говорил, что именно во время службы между ними начались первые серьезные разногласия, приплетая для достоверности каждую мелочи, что приходила в тот момент ему в голову. Но никогда Джастин бы не признался Александру, что он почти добровольно ложится под бывшего друга, ради благополучия своей семьи, всё время размышляя лишь о том, как бы уничтожить Гейта не прибегая к убийству, а крутя заговоры и финансовые аферы в их компании, чтобы подставить, унизить, раздавить, как жука выродившегося вида.
Джастин не знал, что случилось бы, узнай Алекс правду о его нелегких отношениях с Гейтом, но Калверли был абсолютно убежден, что это ни в коем случае не должно стать ему известным. Так же он думал и о Кристофере, который знал, что у Джастина появилась liaison²⁹, но Гейт явно не догадывался кто его любовник.
Пока Крис объяснял Женевьев, что Джастин прирожденный анархист, что его одержимость свободой сугубо индивидуальна и заразна, как чума, что сама идея всякой дисциплины противна его природе, что он лично мог наблюдать еще в армии, — Джастин быстро выскочил за дверь, ускользнув. Красиво распинаясь перед кивающей ему Женевьев о том, что Джастин бунтарь и законо-ненавистник, духовный урод, которому приносит наслаждение вносить смуту в жизнь нормальных людей, Гейт слишком увлекся, чтобы услышать, как Джастин выбегает вон из дома.
Его слух различил только легкий хлопок двери. Быстро и невозмутимо пожелав Женевьев доброй ночи, Гейт кинулся в холл, но, не обнаружив там Калверли — выскочил на порог, вглядываясь в ночную улицу на которой уже погасили фонари. Так и не увидев знакомого силуэта, Кристофер еще полминуты собирался с мыслями, решая — дать Джастину так просто уйти из дому и в сотый раз потерять с ним нить, или же выяснить, что за тайны скрываются за черным полотном этих странных ночей, положив его ежедневным пропажам конец.
29. liaison — с фр. «любовная связь».
***
— Все летит под откос в этом чертовом мире! — по маленькой комнате, уже битый час разносились стенания и проклятия хныкающего Джастина, который, хоть и не проливал слезы обиды на весь свет, однако едва ли не был на грани истерики, выплескивая всё, что накипело внутри на Алекса, готового терпеть любые его капризы. — Когда твои старые друзья восходят на горизонте, как звезды и ты не в силах дотянуться до них, когда ты с бала жизни попадаешь на убогий карнавал, кладбище грез и иллюзий, тогда ничего не остается, как сойти с ума или принять всё это! Я не могу принять этот бред, Алекс, значит, я спятил, да? Да, это так, скажи мне?!
Джастин был удивлен, что тот не сделал попытки перебить или возразить, серьезно и хладно воспринимая его сумасшедшие порывы. Вид у Алекса был несколько ошарашенный, словно он, только что выслушал приговор, но мужчина довольно быстро переменился в лице, мягко и весело возразив:
— Ты всегда был ненормальным, поэтому ты все еще здесь — сидишь и жалуешься мне на жизнь, — Алекс рассмеялся низким, рокочущим смехом, легко продолжив, видя, как расслабляется Джастин, переставая носиться по комнате и устало падая на стул: