— Был бы ты в здравом уме, то уже давно бы сбежал от меня, куда глаза глядят.
— Ты так же болен, как и я, но не болезнь связала нас, — заговорил Джастин, дрожа от возбуждения.
Он смотрел на Алекса и тот был поистине прекрасен, как лилия Саронской долины³⁰. Джастин вглядывался в его черты, подмечая всё новые особенности, успокаиваясь от лицезрения этого величественного северного зверя. Его лицо было красивым: тонкий нос с изящно вырезанными ноздрями, гладко выбритый подбородок, чувственные губы с капризным изгибом, который мог становиться сардоническим или жестоким, а сейчас был мягким и чувственным, успокаивающе растянутым в улыбке. Его глаза были холодней горной воды: холод исходил из самой глубины, таинственно светился мятно-зеленым цветом, как кристально-прозрачный лед, как источник, в котором Джастин остужал свой пыл.
Эллингтон улыбнулся, скользнув на стул напротив, тихо промолвив:
— Знаешь, со мной несколько лет назад приключилась занятная история: мне довелось встретить странного юношу, молодого южного офицера, который вел целую армию в бой у порога вражеской столицы, и тот мальчишка не знал, что такое страх — он был дерзок, упрям, умен и изворотлив. Он так отчаянно любил жизнь, что заразил меня этой гадостью. Но вот тут, передо мной — двадцатитрехлетний мужчина, который прошел через плен и лишения войны, но не смог справиться со старым другом и глупой женой. Джей, не дури, разве есть что-то, что тебе не под силу, или ты уже не тот Джастин Калверли, которого я знал прежде?
Какими глубокими, какими бездонными казались эти зеленые воды, окутанные легким туманом волнения — они были полны очарования бездны. Джастин каждый раз искал в них тот бальзам забвения, который единственно мог облегчить головную боль и унять огонь в груди, что возрождал в нем силы к бою.
— Я по-прежнему тот человек. Я вернулся к жизни, когда снова нашел тебя, — сказал он, поднявшись со стула и приблизившись к Алексу, ощущая в нем чистоту, великодушие, благородство, тоску истерзанной души, готовой прийти на помощь ему. — И всё же я страшно устал. Мы, стиснутые, как в тисках, не можем оторваться друг от друга, живем за счет друг друга, мучаем друг друга. Мы паразиты, но только так мы с тобой способны существовать. Я хочу уехать. Мне осталось совсем немного: я заканчиваю со строительством дома для матери. Как только всё будет решено мы уплывем в Европу, так ведь? — губы Джастина вздрогнули, как у ребенка, видящего дурной сон, но изогнутые брови гордо нахмурились, и протянув вперед руки он начал говорить быстро и сбивчиво, почти умоляюще заглядывая в глаза Алекса. — Скажи, что я увижу те места, о которых ты мне рассказывал, пообещай, что покажешь мне их. Мне осточертела эта страна с ее кровавыми правилами! Одиночка, восстающий против общественных догм — изгоняется, клеймится позором. Пока мы вместе — с нами всё будет хорошо.
— Что ж, я готов рискнуть. Я хочу прожить свою жизнь согласно своим языческим принципам. Я клянусь — мы навсегда оставим Америку, — худощавый и гибкий, с глазами, горящими в свете керосиновых ламп, Алекс напоминал мудрую, священную змею, и Джастин верил его словам, но правда крылась в том, что все эти клятвы — недостаточно цепкий гарпун, и Джастин знал, что всё может обернуться против них в любой момент.
Он начинал бояться провала всех их планов, но вместо своих опасений он всего лишь энергично закивал в ответ:
— Да, да… прочь из Штатов, подальше отсюда! Только вдвоем.
Алекс смотрел на него в упор внимательным взглядом своих хищных глаз, невыразимо, даже постыдно прекрасный. От его лица и осанки исходило обещание любви — разнообразной и сложной, и обещание неизреченного, даже невыносимого счастья.
Калверли припал к губам Алекса с неожиданной силой, неконтролируемой страстью: так человек, обезумевший от жажды, пьет морскую воду и с каждым глотком мучается всё сильней, но не в силах оторваться — ведь на губах влага и прохлада, которая спасает. Джастин целовал мягкие сухие губы и пил его горячее дыхание, больше всего боясь расставания с ним. Без лишних слов Джастин толкнул его к кровати, тело под ним вздрогнуло от тихого смешка. Джастин запускал пятерню в его волосы, и было впечатление, что отросшие локоны буйно разметались по покрывалу, словно по траве и расплавленным золотом растеклись, вплетаясь в ее зеленый шелк.
Горячая ладонь ныряла под рубашку и гладила спину, где не спеша прогуливались, примеривались пальцы. Алекс быстро расправился с рубашкой и завязками на своих штанах. Джастин последовал его примеру, и вскоре их одежда оказалась на полу. Обнаженная кожа Алекса побелела, заиграла переливами молочного опала, Джастин нетерпеливо припал к его телу, чувствуя под своими ладонями твердость чужих мышц, и пробившийся сквозь резкий аромат вина, будоражащий мужской запах — сводит его с ума. Джастин жаден до ласки, ему нравится гладить напряженный живот, втягивать губами кожу на шее и щеках, вылизывать чувствительные шрамы на его груди, оставленные сталью и огнем, прослеживать пальцами узлы сухожилий, перекатывающиеся под влажной кожей.
Сильные тонкие пальцы покружили вокруг затвердевших сосков, а потом сжали их, заставив Алекса мелко вздрогнуть. Его грудь похожа на лютню, и пальцы Джастина, скользящие по сильным бугоркам мышц, за которыми спрятано дико бьющееся сердце, вытягивают пробегающий по рукам звон, словно задевая струны трепещущей души. Губы нежно проходят по ключице, опускаются к затвердевшим темным соскам по очереди обводя их языком, и Джастин удовлетворенно услышал два коротких вздоха.
Руки Алекса ласково оглаживают его спину, спускаясь к бедрам, прижимая того сильнее, Джастин, качнувшись вперед, медленно трется пахом о напряженный член любовника, чувствуя, как промежность наливается жаркой сладкой тяжестью. Джастин раздвигает языком красные губы, напористо и глубоко проникая, сходя с ума от теплых ладоней, невесомо скользивших по спине и плечам, от зеленых глаз, наполненных знакомым нетерпеливым блеском.
Некоторое время оба пребывали в состоянии всепоглощающего исступления, с каждой секундой испытывая всё более восхитительное, сводящее с ума наслаждение от поцелуев; они доводили до безумия, разжигая пламя, которое невозможно было укротить, возбуждая голод, который невозможно было утолить.
Так проходит несколько минут, наконец, отрываясь от его рта Алекс говорит в упоении, и голос его возбужденно дрожит, кончик языка нервно облизывает яркие губы:
— Возьми меня, Джастин. Я хочу, чтобы сейчас ты это сделал.
— Алекс, неужели ты серьезно? — горячим выдохом безумного желания прошептал Джастин; его сверкающие глаза выражали желание и радостное согласие выполнить его пылкую просьбу, но Джастин до последнего не мог поверить в то, что услышал. — Ты прежде никогда не хотел этого…
— Теперь я так хочу. Дай мне почувствовать тебя внутри, Джей, — добавил он мягким, приглушенным, умоляющим тоном любовника, желающего, чтобы его поняли без слов.
Желая новых ласк, новых ощущений — более острых, опьяняющих, сладострастных, стремясь доставить удовольствие не только себе, но и другому, от скрываемого желания обладания, Джастин мелко дрожал, растерянно и нетерпеливо одновременно.
— Я никогда не принадлежал никакому другому мужчине и никогда не буду, — тихо срывается с припухлых губ Алекса и от этих слов по телу Джастина пробегает горячая волна неописуемого удовлетворения.
Александр отдавал ему свое тело, как священную жертву на пороге древних храмов, где даже божества древности, ушедшие и изгнанные из мира людей, готовы вечно благословлять нежную и пламенную, преданную и прекрасную любовь, которая дороже богатства, славы и мудрости. Для Джастина это дикое чувство было дороже самой жизни, потому что даже жизнью он не дорожил — он просто разучился жить — и давно уже не боялся смерти, с которой он так отчаянно и много играл. Смерть позволила ему сжульничать и остаться в мире многогранного хаоса, среди которого он нашел свет этих глаз, звук этого голоса, прелесть этих рук и жар этого тела. Алекс легок и прекрасен, иногда создается впечатление, что при звуках его голоса, драгоценные слова, как россыпь океанского жемчуга падают на золотое блюдо, зарождая светлые мысли в голове Джастина, вознося его в мечтах и грезах выше, чем свет зари и всех небесных светил.
Пах выкручивало, выламывало едва сдерживаемое желание ворваться в любимое податливое, такое гибкое и сильное тело, утвердиться в каждой его клетки на века. Джастин мягко поглаживал его мошонку, а пальцами второй руки осторожно и вкрадчиво пробирался между ягодиц, трепетно исследуя тугое отверстие, теряя рассудок и сводя с ума Алекса.