— Ты не перестаешь меня удивлять. Тебя точно здесь никто не найдет? — спросил его Джастин, почему-то несвоевременно вспомнив о Кристофере, которого он серьезно опасался, точно зная, что тот по возможности будет следить за ним, и даже многократная сила жестоких мятежников, которыми управлял Эллингтон, не могли бы обеспечить Джастину полноценную гарантию его безопасности.
— В военных списках я числюсь пропавшим без вести. В Старый город они не суются. Что толку государству мараться о нас, если есть обычные полицейские шавки, которых мы же и подкупаем ради безопасности? — безразлично отмахнулся Алекс, разумеется, не понимая, что именно подразумевает под этим вопросом Джастин и кого он в действительности опасался, как злейшего врага, способного пролить кровь Алекса. — Я сформировал организованное ядро из сотни бандитов, вокруг которого сплотилось еще четыре десятка всякого сброда. Сбрендившие контрабандисты, бывшие солдаты и всякое мелкое ворьё, которые активно занимаются уличным грабежом и поджогами, промышляют у берегов Потомак, обчищая корабли и баржи, грабят фермы и прибрежные усадьбы. Если я их вызову на крупное дело — они охотно пойдут, как уже не раз бывало. Среди этих шаек есть женщины-карманницы, держащие бордели и лавки: они, как дикие кошки, могут выцарапать противнику глаза или откусить ухо. И все они работают на меня, каждый день докладывая всё и обо всех. Нет, Джей, не беспокойся об этом. Я буду в полном порядке.
— Никогда нельзя быть уверенным в своей неуязвимости до конца, так Алекс? — буркнул Джастин, тяжело вздохнув, осенённый неясным чувством, какое бывает у зверей перед грозой, в чьей природе заложено явственно воспринимать любое надвигающееся бедствие.
— Что ты имеешь в виду, Джей? — Александр, до этого расслаблено лежащий на софе, озадачено привстал и уселся, положив локти на колени и подперев подбородок, задумчиво глядя на играющую лунную дорожку, упавшую через окно на узорчатый ковер комнаты.
— Несколько дней назад… В типографии, где я печатал визитные карточки, мне попался на глаза свежий номер печатающейся там же вечерней газеты «Вашингтон Трибьюн», и мне не понравилось то, что там было написано про Старый город, в частности, про Дубовую рощу, — ответил Джастин, стремительно положив руки на плечи Эллингтона и придвинувшись ближе к его лицу.
— «…Люди буквально парализованы всеобщей паникой, — сухо процитировал выдержку из очередной статьи Эллингтон, театрально закатив глаза. — С наступлением темноты не выходят из дома… Человеческая жизнь и собственность находится в постоянной опасности со стороны криминальных элементов и просто бродяг, умеющих держать в руках оружие», — на его красивом открытом лице, с мелкими отметинами боевых шрамов, в присутствии Джастина всё время светилась улыбка, которая уступала место разве что выражению искреннего удовольствия, но сейчас Алекс был слегка озадачен. — Я читал это, Джей. Каждый день они пишут об этом, ну и что с того? В газетах вообще много о чем любят разглагольствовать, так что успокойся.
— Я знаю, но если бы в этой проклятой газете ежедневно не писали о тебе — я был бы спокоен. А если они и впрямь примут меры? — воскликнул Джастин.
Он с унынием чувствовал, что сердце его ледяным куском лежит в груди, предвещая неизвестную опасность, а в мыслях творится настоящий беспорядок.
— Последний раз все газеты, в том числе и «Трибьюн», упоминали мое имя три года назад, после моего исчезновения. Им ничего неизвестно обо мне, так что хватит попусту мучить себя этими тревогами, Джей, — Алекс наклонился над ним, отвел с лица прядь волос и поцеловал того в щеки, в уголки губ, легко — одним дыханием.
По всему телу разлилась сладость этого невесомого прикосновения. В открытое окно виднелись редкие звезды, и ветерок, залетев внутрь комнаты, зашелестел, игриво перебирая невидимыми теплыми пальцами листки бумаг на столе, незримым дыханием подёргивая неровный свет свечей.
Эллингтон умышленно не зажигал керосиновую лампу, отдавая предпочтение полумраку живого огня, при котором их частые глубокие разговоры приобретали загадочную форму и неописуемо таинственную очаровательность. Обычно они достигали такой степени блаженства, что минуту спустя сами того не замечая, начинали тихо разговаривать, предпочитая не тратить время на сон, который разделял их.
— Когда мы будем с кем-то, я зажгу лампу, — говорил обычно Эллингтон. — Пока мы одни, я предпочту живой огонь, хотя, чтобы видеть тебя свет мне и вовсе не нужен.
Джастин любил это выражение «живой огонь», любил, когда царивший в комнате полумрак обволакивал их тела. В такие моменты он мог кричать о своих чувствах всё, что вздумается, и никому до этого не было дела, а Алекс мог болтать ему на ухо разные глупости, какие только взбредут ему в больную голову.
Джастин любил слушать Алекса, всякий раз прислушивался к его словам. Ему нравилось, как тот говорил о явлениях, красота которых была до времени сокрыта от Джастина, — о сосновых лесах, о граде и дожде, о Соборе Парижской Богоматери, который так его впечатлил, о «Федре»³¹ или недавно прочитанных «Мыслях» Паскаля³², о песчаном береге Мерлимона — эта красота вдруг вспыхивала в каком-нибудь образе. Слушая его, Джастин сознавал, как много во всей вселенной его собственное слабое мировосприятие было бы неспособно разглядеть, если бы Эллингтон не приближал эти явления к нему, в такую ночь, как эта. Поэтому Джастину всегда хотелось знать его мнение, видеть его образное представление обо всем, особенно о том, что в будущем он так страстно желал увидеть воочию, стоя рука об руку с Алексом.
Вместе они погружались в мечты об античных героях, о загадочно пропавших открывателях новых земель, о республиках, не имевших истории, о задушенных религиозных войнах, о революциях нравов, о движении народов и континентов, о мыслях и словах людей, чьи голоса звучали в далеком прошлом.
Он рассказывал Джастину о своих надеждах, о своих сожалениях, всегда добавляя: «Это не должно тебя тревожить. Я всего лишь хочу, чтобы ты знал об этом, только и всего».
Он очень бы желал поверить в то, что и на этот раз Эллингтон оказался прав и ему не стоит волноваться о начале очередной гражданской войны в стенах столицы. Но обостренное чувство, не входящее в число тех, что присуще каждому человеку, подсказывало ему, что ветер в Вашингтоне переменился.
— Они пишут о том, что грядет час расправы со всеми бандитскими группировками и Тайпаны для них, среди прочих пяти банд, стоят на первом месте, Алекс! — Джастин был убежден, что Эллингтон просто не желает верить в то, что их краткий покой вскоре будет разрушен очередной реформой, и это может иметь для них самые тяжкие последствия, куда более тяжелые, чем мог бы ожидать человек посторонний, проживающий за пределами Старого города — в относительной безопасности.