Со всех сторон доносились предложения выйти за пределы Старого города и начать обчищать центральные районы Вашингтона, грабить и подрывать арсеналы, поднять бунт по всему городу, чтобы запугать неизвестного заказчика. Бандиты, охваченные спешкой и яростью, хватали оружие; лязгали и звякали стальные шомпола, когда их торопливо забивали в давно не чищеные стволы ружей, звенели крутящиеся барабаны револьверов.
Джастин застыл на месте, весь — напряженное, полное ужаса предчувствие чего-то невыразимо страшного. Он растеряно глянул на Эллингтона: тот медленно и задумчиво разминал затекшие руки, его утомленные суставы хрустели, он был спокоен и невозмутим. Его поведение было продиктовано дальновидным расчетом, глубоким стратегическим замыслом. Его самообладание и порывистая уверенность ошарашивали, свидетельствовали о блестящем офицерском мастерстве, о котором из всех присутствующих знали только Роберт и Джастин, и это вселяло обеим невыразимую надежду на благоразумие главаря Тайпанов.
В комнате начался нешуточный спор между теми, кто уже порывался кинуться жечь муниципалитет вместе с инспектором, и теми, кто прислушивался к мнению Эллингтона. Шон едва смог перекричать этот невыносимый шум, снова обращаясь к Алексу:
— Джек, да в Старом городе сущий ад! Бандиты поднимают мятеж против полиции. Мы должны выйти на улицы за них, иначе прослывем трусами по всему городу.
— Мы не можем идти сражаться против регулируемого подразделения, по крайней мере, в одиночку, как не может мизинец поднять бунт против всей руки, — громко сказал Алекс так, чтобы его услышали все остальные. — Если остальные главари поддержат мятеж — эта рука превратится в единый крепкий кулак и тогда мы выступим с ними, а пока готовьте оружие.
— Я уверен, что за этим стоит не Дженкинс, — уже другим тоном сказал он, склонившись к Шону, так тихо, что за царившим шумом Джастин едва смог различить его глухие слова. Если бы он стоял еще на два шага дальше от них, то явно бы не услышал этого, хоть это заявление и не было предназначено для его ушей. — Он конечно выживший из ума старик, но подобное не в его духе. Что-то здесь не так.
— Тогда кто его надоумил на это? Ты ведь знаешь, кому мы обязаны этими потерями, так? — так же тихо осведомился его первый помощник, но Алекс, быстро посмотрев по сторонам, резким жестом пресек любые дальнейшие расспросы.
Калверли непонимающе нахмурился, его сердце нервно застучало; ужас, точно холод, всё тело охватывает и Джастин испугался как бы его сердечная болезнь вновь не пробудилась в столь неподходящий момент. Всё, что писали о скорой очистке города от бандитов, подрывающих экономику столицы, — оказалось сущей правдой без преувеличения.
— Я иду к главарям Рощи. И пока я не вернусь, чтобы все оставались в доме! Шон, бери с собой еще пять человек и отправляйся к берегу, созывай наших, — скомандовал Александр, взяв с медного блюда в лапах медведя два своих роскошных клинка и пристегнув ножны к поясу.
Роберт дернул Джастина за рукав, и они быстро последовали за Алексом, выйдя из жужжащего, словно дикий улей, дома.
Возле арки, объединяющей главные улицы, стояли мулы, нагруженные всякой провизией, кое-где стояли запряженные волами повозки с мебелью и домашней утварью — целомудренными и незамысловатыми принадлежностями земного бытия. Многие горожане, не причастные к мятежникам за которыми началась охота властей, решительно были настроены бежать из этой части города на время вооруженного восстания, забирая с собой самые необходимые вещи.
Джастин и Роберт короткими шагами преодолевали поток испуганных перебежчиков, следуя за Алексом. От природы гибкий и сильный Эллингтон стремительно двигался среди повозок и людей с необъяснимой ловкостью, как будто был одарен инстинктом acinonyx³⁴, так же ловко маневрируя между плотными рядами.
— Алекс знает, — точно самому себе, скорбно бурча под нос, заметил Роберт, нервно скрестив руки на груди. — Он знает почему в Старом городе беспорядки и кто за этим стоит. Знает, знает, сука… да молчит. Ждет, мразь, пока нас всех перебьют, как животных.
Эллингтон быстро подошел к стойлу, где какой-то мальчишка куском кожи торопливо чистил лошадиную сбрую: при виде Алекса он вскочил на ноги и приветственно кивнул, сразу скрывшись из виду в дверях рядом стоящего здания.
— Закрой пасть, Роберт, иначе я тебе врежу, как следует. Хватит разводить панику, люди и так на взводе, без тебя тошно, — рыкнул на того Александр, не оглядываясь. — Садись на свою лошадь и помалкивай, — он достал из внутреннего кармана куртки пузырек со своими лекарствами и быстро проглотил две белые капсулы.
Алекс, тонны за тоннами принимал пилюли, порошки и микстуры; по ночам ему не давали уснуть разного рода мысли и чтобы усыпить свой бдительный разум, он обычно принимал опийную камфорную настойку. Несколько раз в день к нему приходила ноющая головная боль, сопровождающаяся резью в глазах, судорогами в конечностях, с чем он постоянно боролся лауданумом, в комбинации с валерианой, зернами гвоздики, макового молока и шафрана. Он соблюдал свою норму, принимая не более 25 унций лаудана за раз, и после каждого приема своих лекарств чувственное начало брало над всеми его пороками верх. Алекс часто говорил, что ощущает наплыв благостных мыслей, рождаемых опиумом, и Джастин видел, что это вовсе не похоже на лихорадочный приступ или бред.
Его измененное сознание, скорее являлось возвращением к здоровому и естественному состоянию его сердца, как если бы сердце это было полностью свободно от поселившихся в нем боли и раздражения, что ведут постоянную борьбу с изначальным устремлением к добру, к блаженной радости. Но Джастин вместе с ним чувствовал, словно бы сам только что сбросил тяжкое ярмо, и, получив заработанное спокойствие рядом с веселым и безмятежным Алексом, мог позволить себе роскошь веселья и свободы.
Опий действовал на него более благотворно, например Алекс испытывал душевный подъем, жизненная сила возвращалась к нему, всякое душевное волненье замирало, прекращалась лихорадочная внутренняя борьба, наступало желанное затишье всех чувств: время, когда тайные горести покидали сердце, приходила пора умиротворенности и отдохновения от прежних человеческих бед. Джастин видел, как рождаются в Алексе надежды, вопреки предчувствиям скорой неизбежной борьбы, наблюдал течение его мыслей, неутомимое, как бег облаков — стремительный, но ровный. Джастин ощущал спокойствие, происходящее не от вялости, а, напротив — от бурного столкновения непримиримых душевных начал — вечной жажды движения и вечного стремления к покою.
— Я давно бы уже сделался ипохондрическим меланхоликом, если бы не эти средства, — говорил ему Алекс, всякий раз, когда Джастин интересовался о его самочувствии после принятия тем remedium³⁵. — Сейчас, однако, когда жизнерадостность вернулась ко мне, я устремился всей душою к уединенной и размеренной жизни, и как только мы с тобой покинем Америку, я выброшу все рецепты к чертям.
Джастин видел, что опиум не заставлял его искать одиночества, и тем более тот не погружался в бездействие и апатию, что, как успел определить парень, было так свойственно его прежним лекарствам, которые выписывал ему Тиммонз. В те моменты, когда Джастин находился рядом с ним и мог наблюдать за проявлением его слабой психики, он часто вспоминал Эдгара Тиммонза. Эллингтон продолжал следовать его методам лечения, имея простое желание освободиться от боли и обрести ясность ума.
— Роберт, ты плохо меня слышишь?! — заорал на мальчишку Алекс, когда тот снова забурчал проклятия в его адрес, издевательски медленно двигаясь сквозь толпу на улице. — Живо седлай своего коня, придурок!
— Алекс, что происходит? — подскочив к нему, взволнованно спросил Джастин, и его вопрошающий близорукий взгляд застыл на любовнике, желая найти исчерпывающую разгадку.