Гангстеры обычно предпочитали разрешать конфликты с помощью дубинок и кулаков, кирпичей и ножей, и только в крайних случаях пускали в дело огнестрельное оружие. Но сегодня, уже мало кто из бандитов не взял с собой, по крайней мере, два револьвера; некоторые таскали и по четыре, и это не считая их обычного снаряжения — дубинок и кастетов. Мужчины открыто носили оружие на бедре или за поясом, а некоторые подвешивали револьверы подмышкой в специальной кобуре. Алекс совсем недавно объяснял Джастину, что револьвер, расположенный таким образом, гораздо быстрее и легче достать, чем из-за пояса или из набедренной кобуры, к тому же снижалась вероятность того, что кто-то из противников перехватит его при рукопашном бое. Многие держали запасные револьверы и дубинки в схронах и в лавках на своей территории, и сейчас быстро доставали спрятанное на «черный день» оружие и боеприпасы.
Джастин срывался на бег, двигаясь вдоль домов в поисках подходящего переулка, быстро смекнув, что на площади, маячившей впереди — настоящая бойня и дорога ему туда заказана. Раненые в стычках, окровавленные бандиты, устало сбегали с главных улиц, а новый, свежий полицейский отряд уже прибыл в Старый город и присоединился к силам, которые собирались на штурм баррикад на Красной улице. Шумы сражения были точно камни: Джастин боялся, что будет сбит ими с ног — волной этих звуков или же людьми, несущимися стремительным потоком вглубь района, скрываясь от солдат в темных переулках. Отсвет боя и огня на лицах обезумевших беглецов на мгновение ударил ему в глаза, и он ощутил, что владей он сколько-нибудь своими ногами — все силы небесные не удержали бы его на месте.
По затянутым дымом улицам, вместе с ним неслась лавина пронзительно вопящих людей. Они бежали, пригнув головы, беспорядочно размахивая ружьями, и у Джастина возникло чувство таинственного родства происходящего сейчас, вокруг него, с минувшей войной, сотворенное пороховой гарью и смертельной опасностью. Пораженный этим представлением, чувствуя предательскую дрожь во всем теле от внезапно накатившей паники, он застыл в нескольких шагах от поворота на Красную улицу, опасливо выглядывая из-за угла.
Джастин стоял тяжело привалившись к стене ветхого трехэтажного дома, вздрагивая от многочисленных выстрелов и криков доносившихся, казалось бы — отовсюду. Кое-где, над скатами крыш и закопченными кирпичами печных труб висели клочки, то ли вездесущего тумана, то ли дыма. Джастину становилось все тяжелее впускать в свои легкие отравленный сражением воздух — его давнишний, не долеченный лёгочный недуг, пробудившись, раздирал горло сухим кашлем и сковывал грудь цепкими клешнями ноющей боли. Все его чувства как-то разом обострились: глаза заметили темные следы крови под ногами и красочные мазки на стенах здания, уши различили женский визг.
Пахло порохом и, казалось, что он снова вернулся туда, в горящее ущелье, а вокруг него шла настоящая война: лежали убитые лошади, кто-то живой выворачивал карманы у кого-то мертвого, у выщербленной стены вповалку лежали раненные.
Тут и там в окнах мелькали криволицые уродцы, хлопающие глазами, как совы, плотно закрывая ставни и гася лампы. На углу визжат бледные маленькие рахитики, носясь по улице между суматошно готовящимися к бою взрослыми. Война пришла в этот город мгновенно подчиняя жителей своим законам.
Кое-как совладав с ногами, Джастин, сожалея, что у него нет никакого оружия, даже элементарного ножа, чтобы прекратить мучения невинного существа, старательно обошел раненую лошадь, отчаянно дергающую ногами в тщетных попытках встать, и кинулся бежать прочь из Старого города.
Солдаты, в пропыленных и разорванных синих мундирах, опьяненные вседозволенностью и кровью, бежали, словно в горячечном бреду, неслись так, будто спешили с налету победить, пока еще не улетучился бодрящий хмель кратковременной победы. Очертя голову, они спешили к смутно видневшейся сквозь дым старой баррикаде, где засели бандиты и откуда в них летели злобные плевки вражеских ружей. В неподвижности этой мятежной горстки людей, было такое нескрываемое презрение, что ликующие клики «синих» сменились воплями гневной, самолюбивой обиды, эта яростная злость вызывала бунтовщиков выйти на открытую местность площади и сойтись в равном бою.
Синий вихрь был уже совсем близко, неистовая рукопашная казалась неизбежной, стороны обменивались выкриками и короткими выстрелами, точно несмываемыми оскорблениями. Но подвергшиеся внезапному удару, и поначалу чувствовавшие себя слабыми и отдельными звеньями, бандиты начинают расчленять единство обрушившегося на них неприятеля и ощущать собственное единение, в котором и есть сила победы.
Джастин смотрел на эту схватку во все глаза, понимая, что прошлые привычки и отработанные на фронте навыки не выкинуть из сознания, будто старый хлам, точно зная, что будь у него в руках оружие, он бы смело ринулся в бой, чтобы выиграть время для Алекса.
«Алекс знает, что делает. Знает, я уверен. Он справится. Он всегда был сильнее любого, на моей памяти».
Джастин ускорил шаг, снова вливаясь в вереницу беженцев, которые длинной очередью спускались к северному берегу Потомак, откуда ежеминутно отплывали паромы на соседний берег. Оба моста, Куц с севера и Рочембо с запада — были перекрыты. Главный вход в Старый город, через Коровий луг, так же был полностью перекрыт солдатами, и для Джастина, как и для остальных — единственным способом выбраться отсюда был пятиминутный паром.
Он быстро миновал толкающих повозку мужчин, двое из которых подпирали увязающие в береговой грязи колеса, другой понукал волов криками, вливая свой голос в оглушающую какофонию всеобщего отчаяния. Джастин окинул глазами толпу: красные, потные, перекошенные лица, лихорадочно блестящие глаза, шевелящиеся губы, беззубые рты, смрад от подпаленной одежды, вонь грязных тел, гниющего лука и чеснока, наступали на него со всех сторон, словно сжимая тиски безысходности. Вокруг визжали дети, испуганные матери прижимали к себе орущих младенцев, цепляя за руки ребятишек постарше. Полуодетые, разбуженные среди ночи, ведомые страхом и надеждой на спасение, люди толкали тележки и тащили баулы с нехитрым скарбом, стремясь к реке. Тут же орудовали карманники, лишая беженцев тех крох, которые они успели прихватить, покидая свои горящие жилища.
Джастин быстро обгонял их, оскальзываясь на сырой земле и едва удерживая равновесие на крутом спуске, оставляя за спиной сверкающий огнями выстрелов и пожаров Старый город. В горячем воздухе над рекой стояла мутная туча пыли. Отупевший от того, что творилось вокруг, задыхаясь, Джастин вертелся в толпе, как щепа в погибающем лесу; он смотрел на окружающий его хаос, как на страшный, сумасшедший сон. Ему показалось, что протянутая огненная рука схватила его за сердце — и разом выдавила из него кровь.
Толпа льется на пристань густой волной, бежит неудержимо, как ручей с горы. Глухой топот ног стоит в воздухе, слышится звон подков о камни; лошадям трудно двигаться среди обломков мебели и тряпья, покрывающих берег, животные испуганно встают на дыбы. В кармане у Джастина было три доллара, которые пришлось отдать паромщику и вскоре, он уже бежал к парку Лонг-Бридж на другом берегу, где по своему обыкновению оставил экипаж.
Даже здесь слышались крики и выстрелы, доносящиеся через гладь мертвецки тихой воды, застывшей, словно в ожидании новой, более жестокой схватки. Многочисленные зрители из числа тех зевак, что предпочитают воочию увидеть творящееся правосудие, чем прочитать об этом наутро в газетах, уже облепили берег и перекрытый солдатами мост Куц, удивленно и восторженно глядя на горящую старую часть Вашингтона.
Джастин коротко оглянулся, увидев, как клубы густого дыма медленно пожирают берег, скрывая ветхие жуткие дома из виду, и быстро ускорился, бесцеремонно расталкивая собравшихся у пристани людей, оживленно указывающих пальцами на бушующий огонь. В черной воде отражались яркие всполохи, беженцы, не имеющие денег на паром, пересекали широкую реку на самодельных плотах или вплавь, как крысы, бегущие с горящего корабля. Спасительного берега достигали не все, но кому было до этого дело.
Гарри, которому было велено дожидаться его, послушно стоял на своем месте. Любопытный мальчишка, с не меньшим интересом подпрыгивал и вытягивал шею, чтобы увидеть то, чем вызван переполох в городе. Заметив Джастина, он сделал шаг к нему навстречу и, не на шутку взволнованным голосом спросил, скорее как смиренный друг, нежели как прислужник: