Обернувшись к адъютанту, Джим махнул рукой в сторону моста, и молодой северянин завопил, срывающимся на визг голосом: «Шагом — марш!», и рота дружно затянула новую, неизвестную Джастину северную солдатскую песню, следуя по направлению к Потомаку.
— Это его дело, видимо, Гейт не посчитал нужным посвятить тебя в это. Им нужны главари банд, остальных приказано перебить прямо на улицах. Пойду, начну облаву, чтобы загнать птичку в сети правосудия. Иначе меня погонят, куда подальше… — сказал Джим, поминутно оборачиваясь и раздраженно оскаливаясь, провожая взглядом свой отряд беспечных юнцов, нервно кричал им: Левой! Левой! Живее, пошевеливайтесь, иначе всё сражение проспите, мухи! — Джим опять повернулся к обескураженному другу и сказал:
— Он послал меня и свой личный состав в это пекло, чтобы пригреть себе местечко в Конгрессе. Едва ли Гейт хотел распространяться на эту тему, но министр пообещал ему свою должность, после отставки. Он сам сказал мне это, правда, не понимаю для чего. Думаю, что ты должен был быть в курсе событий, если даже я, простой начальник его охраны, знаю про это.
«Чтобы ты передал эти слова мне, Джим, вот для чего. Он до последнего скрывал свои планы от меня. Эффект неожиданности достигнут. Во что он играет со мной?».
— Я слишком многого не знал о нем, — сказал Джастин, и руки его опустились как сломанные крылья мельницы. — Эти улицы не станут выглядеть менее отвратительно только потому, что из них выкачали гной. Здесь иная причина… но если он решил зайти ко мне с тыла и застать врасплох — ему это удалось. Черт, да это просто великолепный ход! Будь он неладен, сволочь.
«Алекс — гениальный полководец, неприступная крепость, охраняемая непоколебимыми силами: умом и смелостью, запечатанной в его мышцах — он никогда не капитулирует. Пока у него есть время и силы бороться — я должен прийти к нему на помощь. Я должен успеть».
— Причем здесь ты, Джей? — непонимающе посмотрел на него Джим, явно ожидая скорого разъяснения. — Опять вляпался, засранец малолетний, ну что же ты творишь?.. Ты как-то связан с этими шайками?
— Связан по рукам и ногам, Джим, — Джастин нетерпеливо взмахнул твердой, будто выкованной из бронзы рукой, обрывая поток вопросов, на которые он не готов был сейчас отвечать, теряя драгоценные минуты. — Будь осторожен там, — Джим понял эту сухую и холодную учтивость, не оставляющую никаких надежд на дальнейший разговор. — Мне пора идти, да и тебе тоже…
— Джастин, чтобы ты не задумал, я знаю, что это все не стоит твоей жизни — опомнись! Я вижу по твоим глазам, что близится что-то неладное… — покачал головой взволнованный Джим, и к его многозначительному взгляду добавились тихие слова, представляющие собой сгусток одних лишь правдивых переживаний за друга. — Ты ведь не совершишь непоправимой глупости? Ненависть и месть — худшие соратники, Джей. Свобода выбирать — привилегия тех, кто шагает по самому краю. Не рискуй: этот короткий проблеск свободы не стоит жизни — ни твоей, ни чужой.
— Раз я хожу по краю, значит, у меня есть два выбора, Джим, один из которых — подтолкнуть себя в бездну, ощутив свободное падение, перед тем, как свет померкнет для меня. Я так хочу и обрекаю себя на неизвестность. Я никогда не вернусь во мрак, из которого едва смог сбежать. Но я найду утешение в другом. Хватит уже бегать от неизбежности, лучше умереть свободным, — легкий наклон головы и падающий на лицо Джастина утренний свет, вылавливает в морщинах глаз застоявшуюся влагу. Бледный рубец на носу и щеке очерчивает владения безграничной боли и отчаянья, черной незыблемой ненависти. — Любое резкое движение может привести к краху. Но я не буду стоять на месте. Я готов рискнуть, Джим.
— Одумайся, пока не стало поздно, сынок. Я прошу тебя, подумай, прежде чем взять грех на душу, — приговаривал Джим, сжав его руку в крепкой хватке, словно стараясь удержать от необдуманного шага, хоть и четко ощущая своё поражение, ясно видя замысел в каре-зеленых глазах решительного молодого офицера, разум которого затмевала то ли глупая месть, то ли праведное возмездие обидчику.
Джим видел по его глазам, что Джастином управляет жажда крови, желание пролить ее и утолить свою боль в ней. Старый солдат пробуждается в нем, с отчетливой скоростью восстанавливая себя в правах.
— Смерть отпустит мне все прегрешения, — тихо ответил тот, настойчиво высвободив свою руку из крепких пальцев друга, но прежде, чем Бивер что-то ответил, Калверли быстро удалился, вновь вступив в толпу и направившись к своему экипажу.
«Крис умный человек, и единственный, кого я любил, до встречи с Алексом. Что бы я ему сказал? Пожелал душевного равновесия? Смирения? Понимания? Мы даже не можем выслушать друг друга. Я предупреждал его, чтобы он отступился. Тогда я пожелал бы ему счастливой жизни, только отдельно от меня… Но теперь могу пожелать лишь достойной смерти».
***
— Гарри, не распрягай лошадей. Напои их и будь готов, — сказал он кучеру, когда карета остановилась у ворот дома.
— К чему, мистер Калверли? — спросил поминутно зевающий мальчишка, вороша и без того взлохмаченные волосы и озадаченно почесывая макушку.
Он всегда был как губка, напитанная чужими чувствами и переживаниями, и Джастин улыбнулся кучеру вымученной, успокаивающей улыбкой, сказав:
— Я сам еще не знаю чего ожидать от этого дня. Просто жди моего приказа и все.
Зайдя в тихий дом он прошел в столовую, стол был сервирован к завтраку: серебро столовых приборов игриво блестело, оставляя на стенах светлые пятна, которые прыгали в круговой пляске по распахнутым шторам и потолку комнаты.
Джастин увидел сверкнувший на тумбочке золотой портсигар Алекса и быстро схватил его, крепко сжав в руках. Оглянувшись, он не обнаружил присутствия Кристофера, но был более чем уверен, что тот где-то в доме и вернувшийся к нему подарок капитана, ни что иное — как знак их войны.
Казалось, будто незримый, злостный хозяин этого мертвецки тихого особняка, заслышав шаги Джастина, скрылся где-то за потайной дверью в стене, как чудовище в замке, поджидающее свою жертву.
За окнами послышался протяжный вой Роужа, который воплощал душу пустынного жилища или пытался выразить сочувствие своему хозяину — Джастин не был уверен в том, что ему этот вой не причудился сквозь гул потока крови в ушах. В столовой, как будто оживали лица на семейных портретах Гейта, их черные неподвижные глаза, казалось, с жалостью глядели вслед незадачливому юноше, которому выпала участь терпеливо склонять голову перед их необузданным потомком.
Джастин поднялся на второй этаж, тихо заглянул в комнату матери, обнаружив ее спящей и плотно закрыв дверь, преисполненный тихой ярости, отправился искать Кристофера. Джастин упрямо стиснул зубы, чтобы не выдать свою злость и тревогу невольным рыком и грубо толкнул дверь в покои Гейта. Он очень нуждался в подкреплении сил, вконец истощенных мучительной борьбой с непрерывными посягательствами на его волю, на его чувства. Ноги не держали разгоряченное взбалмошное тело, которое ворвалось в комнату в порыве неистовой ярости.
— Кристофер Гейт — ты устроил Варфоломеевскую ночь³⁶ в Старом городе, чтобы выманить меня оттуда? — с порога воскликнул он, увидев мирно курящего в кресле Кристофера, словно и не обратившего никакого внимания на его вторжение. — Ты этого хотел добиться?! Ну вот, я здесь, перед тобой, и готов внимательно выслушать твой очередной вздор.
Крис подошел к окну и невозмутимо застыл в неподвижности, напоминая гранитную статую, бледные губы которой разомкнулись, выпуская едкий дым и поток тихих, яростных слов:
— Я хотел получить его, Джастин. Твоего капитана-янки, к которому ты бегал за моей спиной. Что, думал, я не узнаю о твоих похождениях? Я знал, чувствовал, что эта северная тварь жива и где-то в Вашингтоне, а в таком случае ваши дороги вновь пересекутся. Я ждал сколько мог, но пришло время избавиться от него, хватит, — Джастин рассматривал его лицо, которое выглядело высеченным из мрамора, и ощущал то приятное и болезненное чувство, которое, говорят, испытывает человек, когда душа покидает тело на смертном одре.
Его резко охватила странная, необъяснимая робость, слабость. С руками вытянутыми вдоль тела и широко открытыми глазами он казался стоящим навытяжку перед неким невидимым существом. Все мускулы его бледного лица были напряжены до предела, он тихо сказал, следя взглядом за расплывчатыми силуэтами табачного дыма, в которых ему мерещились жуткие, колеблющие сознание видения его провала, крушения всех надежд на спокойную жизнь вдалеке от этой нескончаемой боли.