— Я мучился с тобой Крис, но ты был мне другом… — тихо сказал он, стараясь подавить в себе разгул и путаницу чувств и страстей. — Сколько раз за последнее время я бежал из твоего дома и клялся не переступать больше порога… Но я приходил опять и разыгрывал шута, потому что ты так хотел, потому что я был слишком глуп, уверовав в твои пустые угрозы!
— Пустые? — Кристофер, как убийца, держащий на мушке свою жертву, расплылся в самодовольной улыбке и красные губы еще ярче обозначились на его бледном лице. Казалось, это рот легендарного зомби вуду³⁷, обагренный кровью. — Ты боишься меня, Джастин. Ты всегда чего-то боялся. Что-то от меня проникает к тебе в душу: я воздействую на тебя хотя бы тем ужасом, который тебе внушаю. Именно мои шаги вселяют в тебя дрожь по ночам. А главное, здесь, в плену у меня, ты разлучен с тем, о ком тоскуешь, и кого я проклинаю за то, что он забрал твое сердце, которое должно было стать моим.
Джастин зло усмехнулся в ответ, притянув к себе смелость и дерзость, порожденные злостью и безысходностью, ту часть самого себя, которая, подобно морю, притягивающему к себе реки страха, что из него же и вышли, бурлила в нем и низвергала гневные молнии.
— Сделай над собой усилие, не стремись назад к той жизни, которая впредь должна стать для тебя позабытым сном — я никогда не испытаю к тебе прежних чувств, потому что ты забрал у меня мою свободу, — колко сказал он, глядя с жестоким безразличием на сильного любезного зверя, сделавшего рывок по направлению к нему.
— Так ли мы сильно различаемся с Эллингтоном, Джастин? — осведомился Гейт, затушив сигару в мраморном блюдце на столе. — Разве ты забыл о Вайдеронге? Твоя свобода была отнята у тебя гораздо раньше.
Злость Гейта поселилась в комнате, как нечто осязаемое, словно туман, или же, как звук или запах. Он начал вновь изо всей мочи дергать за веревки, сжимающие суставы Джастина, чтобы заставить его опять прыгать, и он бы с легкостью продолжал этот спектакль до тех пор, пока, наконец, невидимые нити не разошлись бы, каждый восвояси. Его мощь уменьшалась с каждым смешком Джастина, который не мог больше переносить тяготы своего жестокого заключения. Перед Кристофером стоял человек, который говорит, тело которого дрожит, приходя в тихий восторг от осознания своего преимущества в этом бою.
— Александр дал мне взамен новую жизнь, прояснил сознание, наполнил душу тем, что было мне необходимо — любовью. А ты рушишь это, весело танцуя на осколках моего прошлого, довольствуясь своим превосходством, хоть у тебя нет никакого права приближаться ко мне. Если не окажется иного выхода — я предпочту смерть, и тебе достанется лишь мой труп, тогда ты сможешь беспрепятственно воплотить в жизнь свои извращенные фантазии! Прежде ты был мне дорог, затем — безразличен; теперь я ненавижу тебя за оскорбительное, бесчестное поведение, за насилие над моей волей. Нас больше ничего не связывает, и я ухожу. Ухожу к нему. Но прежде, чем я выйду в эту дверь, я хочу знать: как ты выследил нас? — Джастин едва переводил дыхание, после столь бурного потока резких слов, будто он, очертя голову, карабкался по склонам Гималаев и, наконец, добравшись до заоблачных высей таинственных небес — обрел свой истинный голос, который рвёт на части легкие своей могущественной силой. — Я имею на это полное право.
Казалось, Гейт был воплощением вопиющего спокойствия и Джастин, зная его с ранних лет, как собственное отражение в зеркале, ломал голову — какая очередная мысль, словно паразит, закралась к нему в сознание, противоречиво раздирая его человечность на куски.
— Твоя наглость, Джастин, сравнима только с твоей наивностью. Ты не перестаешь забавлять меня. Пожалуй, я отвечу на твой вопрос, — хохотнул Крис, продолжив:
— Признаюсь, это было слишком просто. Я долгое время не замечал твоих терзаний, ты вечно исчезал, отказывался работать, устраивал глупые забастовки… Но мне было плевать, потому что ты, как закрытая на семь замков дверь — не позволял заглянуть внутрь и увидеть, что там творится, и не было смысла стучать и просить. И пускай поначалу твоя замкнутость меня бесила, со временем я привык, хотя не отчаивался найти подход к тебе. А потом, как-то раз, ты просчитался. Мне на глаза попался золотой портсигар, который показался мне довольно любопытным, учитывая, что ты никогда не покупал столь помпезные вещи. Он был не в твоем вкусе. Я не придал этому значения, и только случай изменил все в мою пользу. Я уже второй месяц веду дела с министром Стэнтоном, мы с ним добрые друзья и тебе это известно, как моему деловому партнеру, и на каждую встречу с ним я приглашал тебя, но ты постоянно увиливал. По возвращению из Бостона, Стэнтон нанес мне визит и с ним пришел один из членов республиканской партии Сената, его добрый друг — майор Эрик Грант. Ты знаком с ним, в этом нет сомнений, поэтому не стану тебе напоминать кто этот человек, — ухмыльнулся он, видя, как помрачнел Джастин, и его бледные пальцы сжались в кулак. От него исходила лютая злость, но Джастин молчал, слушая самодовольного Криса, сходя с ума от сумасшедших страстей. — Тогда, сидя в малой гостиной, я заметил каким странным взглядом этот тип, Грант, смотрит на портсигар. Я взял его с комода и протянул ему, спросив, что так заинтересовало его, и тогда майор ответил мне, что полностью убежден в том, кому на самом деле принадлежит эта вещь, удивляясь, как она попала ко мне. Он сказал, что лично передал этот портсигар — подарок, от генерала Эллингтона его сыну, еще во время войны, когда он был в Вайдеронге. Этот портсигар делали во Франции, в единственном экземпляре, специально для Алана Эллингтона, который презентовал его своему неблагодарному выродку. С его слов он был давним знакомым Александра Эллингтона, этого пропавшего без вести предателя. В тот момент я и понял, что совпадения быть не может.
Временами он внимательно всматривался в лицо Джастина, словно искал в его чертах сходство с тем, другим Джастином Калверли, прежним мальчишкой, беззаботным и глупым. Может быть, он надеялся воплотить в нем настоящем воспоминание о своей прежней любви, но нет, меланхолические причуды были не в его натуре. Это был слепой поиск желанного в недействительном облике.
Вдруг Джастин резко встряхнул головой: странный, не рассчитанный на реакцию жест и преобразился, точно все происходившее до сих пор было лишь розыгрышем, шарадой, подготовленной заранее и педантично исполненной от начала до конца.
— Ты, мерзкий змей, терпеливо выжидал, пока представится возможность отравить нас своим ядом… Будь ты проклят! — закричал ему в лицо Джастин, захлебываясь ненавистью.
Глаза Гейта хитро поблескивали, лукавые морщинки в уголках век таили бездну лжи, коварства и плутовства, а тонкие подвижные губы раздвинулись, приоткрывая в двусмысленной ухмылке острые и кровожадные клыки разъяренного животного:
— Не «вас», а только «его», Джастин, — тот зародыш болезни, который перерос в настоящее помешательство, заставил Криса с угрозой шагнуть к нему, но Калверли отшатнулся назад, судорожно нащупав ручку двери, готовясь в любой момент выскочить вон из комнаты.
Джастину казалось, что он был гладиатором, выкинутым на арену и противостоящим дикому зверю, силе, которая поначалу пугала обреченного на смерть человека, но вопрошая к своему разуму, он воспарял духом, зная, что животное хоть и имеет острые клыки и когти — все же менее умно, нежели человек. Словно мощнейшее магнитное поле до сих пор не позволявшее бороться с собственным страхом, теперь поменяло полюса.
Гейт казался невменяемым и Джастин понимал, что ему нужно быстро бежать, пока на то есть время и силы, смутно чувствуя, как сводит холодом его мышцы и подгибаются ноги; он был не в состоянии сдвинуться ни на дюйм, скованный каким-то жутким чувством, которое, как факел горит в нем, разрастается жаром по всему телу, гонит прочь, но ноги врастают в ледяные силки страха и дух начинает рваться прочь из парализованного тела. Его тяготило тяжелое странное предчувствие.