Он лежал на кровати в собственной комнате, но не узнавал свое логово. Оно было, словно лишь декорацией к омерзительной сцене, сожженной его поколебавшейся памятью. Калверли едва не раскололся надвое от усталости и тупой ноющей боли в теле, с трудом поднявшись на ноги. В его голове пылали мысли, крутящиеся — как в лихорадочном танце, в самом средоточье конца. По пятам за ним следовало ощущение надвигающейся гибели — краха всех надежд, но ум его, несмотря на невыносимую боль в голове, был как никогда ясен, а мысли кристально чисты. Ему так не терпелось выплеснуть их наружу, что, кажется, Джастин обгонял их во тьме, быстро выбегая в коридор, пытаясь совладать со своим опустошенным телом, в моменты, когда ноги подкашивались. Он двигался в темноте: вялый, обессиленный, переломившись в пояснице, согнутый болью.
Его снедает несказанный страх, прошибает холодный нездоровый пот, по всему телу разливается парализующая истома, во рту поднимается невероятная сухость. Эти пылающие страшным жаром мысли — сводили его с ума, внушали дикий страх за Алекса, словно бы он читал книгу, ужасный некролог о прежней жизни, строки которой пишутся в предощущении вселенского конца. И разве имеет значение, наступит он сегодня или спустя три сотни лет, ведь Джастин боялся увидеть этот конец времен без Алекса.
Он знал, что капитану грозит опасность со стороны Гейта, и Джастин понимал, что он не может ждать исхода этой войны, сидя с больной головой, заточенный в четырех стенах проклятого серого дома. Его раздражали собственные повторы старых ошибок и топтание на месте, им управляло нетерпеливое стремление прибегнуть к любым, без изъятий, средствам и способам прийти на помощь Алексу и, наконец, дать отпор старому другу и злейшему врагу. В сердцевине его озарений лежит нечто еще более божественное, нежели его христианский бог, нечто еще более необъятное, чем любовь, что-то еще более всеобъемлющее, чем ненависть.
Пальцы ощупывали затылок, чувствуя, как болезненно вздымается пульсацией место удара, и кровь жарким потоком приливает к ране. Головная боль сводила его с ума, сбивала с пути. Джастин, то и дело, натыкался на разные вещи, не в состоянии выровнять шаг: кресла, стулья, столики с выгнутыми ножками и ручками, напольные вазы с цветами, как по мановению волшебной палочки, внезапно оказывались у него на пути.
Он шел на ощупь, словно слепой, хотя по всему дому слуги зажгли лампы, но свет их мерк на фоне темных пятен, застилающих глаза. Вытащив из тумбочки револьвер, который ему отдал Джим, Джастин, дрожащими руками сунул его за пояс. Он едва удерживал равновесие, ясно понимая, что очередной удар по многострадальному черепу, вскоре проявит себя воплощением идеальной болезни, как естественное продолжение и логический результат его травм, которая, если не доконает его, то подорвет и без того шаткое здоровье.
Юноша едва не рассмеялся, прикинув, сколько ударов по голове он получил на фронте, в плену, и после войны, но судорога челюсти отдалась в черепе вспышками режущего света. Калверли пошатнулся, тихо, смачно выругался, осторожно прикоснувшись пальцами к векам, под которыми, словно были вставлены металлические спицы, точно иглы какой-то чудовищно неумелой акупунктуры.
Тяжёлыми, неуверенными шагами приблизившись к входной двери, Джастин натянул пальто и скользнул в сыроватый, вечерний сумрак. Он стремительно направился на задний двор, к конюшне, пошатываясь и потирая потемневшие болезненные синяки от удавки на своей шее, хрипло кашляя и прилагая немало усилий, чтобы удержаться на ногах и не упасть.
— Гарри! — осипшим голосом позвал он своего кучера, который как обычно дремал, сидя на деревянной перекладине неподалеку от стойла. — Мы отправляемся в Старый город, пошевеливайся! Где моя карета?
Джастин пропустил мимо изумленный взгляд проснувшегося мальчишки, который неотрывно смотрел на его окровавленный воротник и запекшуюся в волосах кровь. Голос срывался на низкий вибрирующий звук, вырывающийся из сдавленного горла, как глухой, раскатистый грохот грома, затерявшийся среди гор:
— Я же ясно выразился, будь готов в любой момент выехать в город!
Тонкие конечности Гарри выглядели, как кривые, скрепленным болтами прутья, когда он отчаянно взмахнул руками, приближаясь к Джастину и виновато потупив голову, сказав:
— Мистер Гейт приказал мне отдать ему ваш экипаж на сегодня. Прошу прощения, мистер Калверли…
— Что за чертовщина? Теперь еще и эта напасть! А где его карета? — Джастин злостно сверкнул глазами, понимая, что мальчик не виновен в желании Гейта всячески задержать его в доме, но контролировать и сдерживать свой гнев становилось с каждой секундой все тяжелее, представляя, что творится в Старом городе, боясь за жизнь Алекса, которого Крис загнал в ловушку.
— Я не знаю, сэр, — растерянно ответил тот, завертев лохматой головой в разные стороны. — Экипаж мистера Гейта я не видел со вчерашнего вечера.
— Плевать! — раздраженно гаркнул Джастин и, хлопнув Гарри по костлявой спине, недолго думая, скомандовал, плохо представляя, как он поедет верхом в таком состоянии:
— Седлай мне лошадь! Живо!
Из раздувающихся конских ноздрей струями бил пар, ладони Джастина взмокли от волнения и напряжения. К тому времени, когда он добрался, наконец, до моста, голова его так болела, что, казалось, череп взорвется. Он остановил лошадь и изумленно оглядел новый, ужасающий столб огня на другом берегу Потомак, который разрывал яркими всполохами темное ночное небо. Где-то, по ту сторону смертоносной огненной стены, находился Алекс, и Джастину становилось все тяжелее дышать.
Ему было душно от того воздуха, которым дышали изгнанники из Старого города и запертые на том берегу отчаявшиеся мятежники, косо смотрящие друг на друга и вечно друг друга в чем-то подозревающие, совсем так же, как подозревают друг друга люди на войне. Джастин быстро встряхнул головой, вспоминая, что именно так в первый раз судьба свела их с Алексом — на поле боя, в огненной ловушке.
Джастин не знал, чем себя еще явит его безрассудная душа, слепая любящая душа, и в то же время всезрячая, с потемневшими зрачками, в себе укачавшими вселенскую усталость и страх, но прежде, чем он смог собраться с мыслями — тело его уже начало действовать. Когда человеку очень трудно и силы на исходе, он может вздохнуть полной грудью и даже, каким бы выносливым и сильным он не был — застонать от боли и обреченности.
Когда на единственную святыню посягают, а близкие друзья становятся заклятыми врагами, в душе, наделенной зачатками силы и дара надежды, вырастает такая железная воля, вспыхивает такой неугасимый костер, что самая малая искра становится мощью. Повинуясь порыву, такому же бессознательному, как схватиться за любую опору, падая с высоты, Джастин спрыгнул с лошади и кинулся к мосту Куц.
— Мистер, прошу вас вернуться назад. Проход на ту сторону воспрещен до окончания боевых действий, — сказал ему один из патрульных солдат, перекрывших мост.
За его спиной около десятка солдат, запрыгнув на лошадей, галопом устремились в район запасных позиций, другие — подсчитывали потери и помогали нескольким легко раненным бойцам. Слышался металлический лязг затворов. Глаза слепили всполохи пламени, уши оглохли от грохота, нервы натянулись как струны.
Меньше, чем в трехстах футах от поста, на главной площади, огневая позиция покрылась дымом и пылью, раздались далекие отголоски приказов. Несколько поодаль, на обоих концах моста стояли часовые, вытянувшись, как на параде, держа ружья вертикально, против левого плеча, в согнутой под прямым углом руке, — поза напряженная, требующая неестественного выпрямления спины. По-видимому, знать о том, что происходит по ту сторону моста, не входило в обязанности часовых: они только преграждали доступ к оккупированным улицам.
На дороге, позади Джастина, появился новый пехотный взвод. Они, развернувшись вправо, в рассеянном строю прошли на мост во главе с офицером, больше похожим на помощника шерифа, чем на сержанта. Они шли, засучив рукава, как на работу, не ожидая встречного огня, хотя и направлялись к месту боя. С земли вырастали густые заостренные столбы дыма от огня, которым были заполонены улицы. Воздух был начинен черной пылью, принося вонь мусорных куч и отголоски недалеких выстрелов.