— Прочь с дороги, рядовой! — прошипел Джастин, чувствуя, что уже порядком взбешен.
— Не положено, — коротко ответил северянин, демонстративно положив руку на кобуру.
— Да ты, видно, не в своем уме, солдат? — повышая голос, поинтересовался Джастин, проследив за его жестом и упрямо сделав шаг по направлению к нему. — Отойди, немедленно. Тебе приказывает старший лейтенант кавалерии Джастин Калверли.
Не считая того, что в свои двадцать три года, Джастин был ветераном Гражданской войны и в его полномочия не входило командование кавалерийскими частями федеральных армий и конной артиллерии — он имел частичное право, за счет своего военного прошлого и должности конгрессмена, только на организацию и управление малочисленными сухопутными силами. Джастину разрешалось управлять некоторыми частями спешенной кавалерии, но лишь в том случае, если в стране объявлялось военное положение. И Джастин прекрасно знал об этом, но он легко мог воспользоваться преимуществами своего офицерского чина и в подобном случае, ведь ничего другого ему не оставалось.
— Сэр, лейтенант, у нас приказ не пропускать никого, — встрял в разговор другой солдат, отдав офицеру честь и озвучив приказ главного командования:
— Никто не должен проходить по этому мосту.
— Никто — это ты, солдат. А я старший офицер и мой приказ ты будешь выполнять. В сторону! — прорычал Калверли, ринувшись вперед, мимо невольно расступившихся патрульных, ступая на мостовую и быстро, насколько позволяли силы, направляясь к Старому городу, слыша впереди выстрелы и крики, видя языки пламени и чистейшее уничтожение.
Логичнее — подождать и не высовываться в Старый город, не соваться в самое пекло. Разумнее — подождать и запастись верой в то, что Алекс жив и ему удастся выбраться. Впереди маячила маленькая индивидуальная камера пыток, в которой был заточен Алекс, а Джастина, между тем, пробирает озноб — пробирает от сознания, что срок пребывания Алекса на земле иссякает так быстро, с каждой секундой его собственного промедления, и Калверли, превозмогая боль в теле, срывается на бег. В его голове царил хаос, постичь логику которого — задача непосильная.
Уже приблизившись к Коровьему Лугу, Джастин увидел отрытые ямы-окопы и другие укрытия, хотя грунт был очень мягкий и стенки окопов осыпались, солдат в синих мундирах это не особо отвлекало от перестрелки с местными жителями, сидящими за баррикадой на Красной улице, в ста футах от них. Солдаты были похожи на стаю хищников, которые терпеливо дожидались, пока их жертвы сами выберутся из норы.
В памяти Джастина были такие моменты на войне, которые заставляют действовать незамедлительно, несмотря на кажущуюся нелепость действий. В данном случае никакого времени для организации толкового боя не оставалось — бандиты были загнаны в ловушку, и отступать им было некуда, но каждый из них отказывался капитулировать.
У Джастина явно проявился, до этого момента практически безучастный, военный инстинкт. Зная по себе, что солдат, не единожды побывавший в бою, может точно рассчитать момент выстрела, определить «твоя или не твоя» это пуля и оценить до метра место удара снаряда, Джастин понимал, что у него есть большое преимущество и шанс проскользнуть мимо перестрелки. Воспоминания о войне вспыхивали в его памяти; в его жизни эти минуты запомнились презрением к себе и страхом. Он ежедневно старался заставить себя не вспоминать о них, но именно поэтому, они и не покидали его голову.
Ему почти беспрепятственно удалось прошмыгнуть вглубь старых районов, следуя по извилистым и узким улочкам, избежав участи быть ошибочно принятым за бандита или солдата, попав под перекрестный огонь. Сквозь поднявшуюся пыль, он видел тела убитых, раненные пытались отползти с огневой позиции за баррикады.
Джастин, пригибаясь, и глядя на клубящийся дым, который захлестнул его, точно призрачный поток, прикрывая голову руками, спешно уносился вглубь старых переулков, желая вовремя добраться до перекрестка улиц Рочестр-кэмптон и дома номер шесть.
— Алекс! — забыв напрочь о том, что здесь это имя никому неизвестно, кричал Джастин, ворвавшись в распахнутые настежь двери шестого дома. — Алекс, где ты?!
Голос Джастина пронизывали истеричные нотки дикого страха, он едва держался на ногах, с трудом справляясь с болью в разбитой голове.
Не теряя надежды, он оглядывался, медленно ворочая слезящимися глазами, но с самой первой секунды он был внутренне отравлен давно знакомым запахом горелой плоти, убежденный во враждебности сожженных занавесок и наглом равнодушии настенных часов, которые стрекотали во весь голос, как будто заглушая его крики.
Старое и безжалостно разбитое зеркало на четырехугольных ножках, накренилось, наискось перегораживая один из углов комнаты, осколки хрустели под его ногами, словно рыдая и бранясь на злобный день. Большинство столов и стульев были опрокинуты, покосившиеся полки одиноко поскрипывали, стекло битых бутылок тускло поблескивало на полу, там же валялись разбитые баночки чернил, черное содержимое которых, растеклось по комнате маленькими лужицами.
«Его нет здесь».
Сознание Джастина помутилось от тревоги и страха: он пошатнулся, резко вытянув руку вперед и ухватившись за спинку стула, услышав, как нещадно завизжали под ногами старые половицы, когда он качнулся вбок, едва удержавшись на ногах. У него невыносимо болело сердце, суставы скрутило леденящими цепями, в глазах зарябила огненная гладь подступившей боли, виски сдавило тугим раскаленным обручем.
Джастин тяжело вздохнул и отошел от своей опоры, с болезненно напряженным слухом, задыхаясь от тяжелого запаха, с дико бьющимся сердцем, пока, наконец, боль не утихла и заметно не уменьшилась, кажущаяся немыслимой, высота потолка, кружащая вокруг него стены. Он понял, что бессмысленно идти наверх и поиски нужно продолжать снаружи, поэтому, медленно передвигая ногами, Джастин двинулся к выходу.
Уже на перекрестке шести улиц, Джастин остановился, не представляя, куда идти дальше. Он в полной растерянности оглянулся: вокруг хмурились темные, мертвые окна и закрытые наглухо двери, кое-где окна были забиты досками, кое-где — выбиты.
На него начала обрушиваться тяжелая угнетенность, ее глубина измерялась болью во всем теле, страхом за жизнь Алекса, предчувствием того, что время его опадает, как лепестки с увядающего цветка. Безмерность его любви заключила себя в оковы ужасного мрака, накрывающего разум острыми когтями страха.
Джастин обессилено опустился на колени, уперев руку в сухую землю, словно бы нить, напряженно натянутая между ним и Алексом, резко оборвалась или была злостно отсечена кем-то. Он тихо всхлипнул, чувствуя, как теряет последние капли самообладания, наравне с тем, как пропадает та незримая, но прочная связь с Александром. Он снова терял его.
— Надо же! Ты опять здесь, — глухой, насмешливый голос раздался за его спиной, и Джастин резко поднялся на ноги, развернулся, быстро направившись к знакомым бандитам.
Навстречу ему шагал Шон, которого Джастин едва признал, долго вглядываясь близоруким взглядом в залитое кровью и заплывшее синяками перекошенное лицо, в котором, казалось, были раздроблены почти все кости. Он поддерживал другого мужчину, прибывающего в столь же плачевном состоянии, раненного в ногу. Рядом с ними прихрамывая и баюкая кровоточащую руку, ковылял Роберт и еще несколько, таких же раненых, покрытых гарью и грязью людей.
Случайное появление Джастина в Старом городе, явно не обрадовало Шона, который раздраженно скривился. На его приветствие, бандит вяло махнул свободной рукой — он был угрюм, угнетен, неразговорчив.
Джастин, стиснув от боли зубы, кинулся к ним и начал нетерпеливо расспрашивать только об одном интересующем его — где Алекс и что с ним? На что Роберт ответил, низко понурив взлохмаченную грязную голову:
— Мы последние. За нами никого нет.
Выжившие, пришедшие с Шоном, искали друг друга в темноте, опасаясь звать громко; угнетенные и обескровленные бандиты бежали кто куда, рассредоточившись по домам, вынося оттуда уцелевшие вещи.