Услышав настоящее имя человека, который успешно возглавлял их банду больше года, Шон, напрягшись, подозрительным взглядом окинул Роберта и Джастина, которые не заметили его напряженного удивления.
— Я не понимаю тебя, Роберт… — не обращая внимания на суматоху, царящую вокруг, переспросил Джастин, мотнув больной головой, словно вышвыривая из нее истерзанные страданиями мысли.
На него, с угрюмым выражением собственного поражения, смотрело узкое, скуластое, как маска — практически безжизненное, резко очерченное лицо.
— Его нет, Джастин, — тихо ответил Роберт, сделав глубокий обреченный вдох, как будто на него надвигалась ужасающая темная волна.
— Ты, видно, издеваешься надо мной? — нервно рассмеявшись, воскликнул Джастин, не чувствуя, однако, ни одной до конца оформленной мысли в своей пульсирующей голове. — Я требую вразумительно ответа, пока у тебя еще цела челюсть. Отвечай, где он?!
Разглядывая его впалые щеки, блестящие глаза, глубоко ушедшие в орбиты, всю его фигуру в черном, невыразимо мрачную, хотя ладную и стройную, но понурую, словно под тяжестью невыносимого бремени, Джастин ясно ощутил правдивость его ужасных слов. Он во все глаза пялился на Роберта — молчаливого, задумчивого, изнуренного, рассеянного, словно он постоянно уходил мыслью в недалекое прошлое или прислушивался к рваному, неровному дыханию своего собеседника, которого медленно накрывало волной тихой истерии.
— Он погиб, Джастин! — твердо повторил Роберт, схватив Джастина за руку и встряхнув его, словно сбрасывая опутавший того ступор.
Услышав его голос — медлительный, глубокий и печальный, природную звучность которого он, словно нарочно сдерживал и приглушал, — Джастин резко вскинул голову, выдернув свою руку из холодных пальцев. Теперь, наравне с не отступающей болью, в сознании его повисли несколько секунд страха и непонимания. Следом — возвращение в реальность, а вовсе не это сжимающее сердце отчаяние и парализующий животный страх, которой мог бы, словно нажатием на рычаг, погасить в его теле тот мерцающий огонь, который еще поддерживал в нем жизненные силы.
— Я не верю тебе. Это ложь! — гармония мира и без того чуждая Джастину — рушилась внутри него.
Бессильный что-либо изменить, овладеть творящими силами жизни, он терялся среди своих суматошных мыслей, скованный и растерянный, понимая, что усилия его оказались тщетными, ибо поздно затыкать пробоины, когда судно идет ко дну.
— Алекс мертв. Я сам видел его смерть. Я был рядом с ним в тот момент… — покачал головой Роберт, покосившись на Шона, в поиске поддержи, и тот тихо, но без всякого сожаления, уточнил:
— Мы все видели его гибель. Это правда. После смерти главаря — Тайпанов не стало: половину перестреляли, другая часть сбежала сюда, забрать вещи, еду. — Шон оглядел своих людей, темнота сгущалась над ними все плотнее, фонари были скорбно погашены и вряд ли в эту ночь, в Старой части Вашингтона, будет гореть хоть один из них. — Мы в кольце окружения. Как во всякой войне, после разгрома, каждый должен думать о себе, чтобы не попасть за решетку, и в действие вступает правило любого бандита — спасайся, кто и как может. Так что, через несколько минут мы отступаем в лес. И тебе, я советую убираться отсюда поскорее.
Джастин слушал его слова, но не слышал их, для него они превратились в тошнотворно-бесплотную волну звуков. Устремив стеклянные глаза в самую темную точку улицы, где сгустились мрачные тени, в том углу, где с самого начала было всего темнее, он чувствовал, как постепенно из глаз его потекли редкие слезы, падая мелкими осколками в этот сгустившийся мрак.
Время и пространство прекратили свое существование, вкус крови из прокушенной губы бледнеет на языке, глаза затягивает темной и непроницаемой пеленой. Он знал, что если это правда, то ему уже никогда не прикоснуться к живому теплу, никогда не узнать утешения. Безжизненные и холодные, свинцово-серого цвета руки и в лице ни кровинки — но те же черты, те же блестящие глаза и шрам на лице, и такой же, возникла внутри него эта ужасная боль, как страшный спутник одержимого — без движения и без звука, обретая устрашающую видимость бытия.
— Этого не может быть… все должно быть иначе, — бормотал оцепеневший Джастин, не в силах пошевелиться, охваченный ужасом и изумлением и в ушах его, снова и снова отдавались, точно угасающее вдалеке эхо, слова: «Алекс мертв».
— Я не верю в это! Нет! — он знает, что издал какой-то звук, знает, что сознание, окутанное ужасом услышанного, возвращается: потому что ему опять становится хуже.
Собственные слова кажутся осмысленными не больше, чем мерзкий, раздражающий скрежет по металлу, накаляющий нервы. Одной рукою он прикрыл глаза, другую прижал к груди, будто хотел унять надрывное биение сердца — тяжкая тоска и горечь гнетет его. Оно переполнено и не может излиться.
— Джастин, он был и мне другом, я понимаю, что ты испытываешь сейчас, но… — попытался разбить стену его тихого помешательства Роберт, получив резкий отпор в виде отчаянного рваного крика, пронесшегося над темной улицей, как вопль воплотившейся ненависти:
— Понимаешь?! Да неужели? Где он, Роберт, где его… тело? — подняв бескровную руку, точно совершая какое-то страшное заклятие, спросил его Джастин.
Он смотрел на мир резко с кардинально измененным мировоззрением, словно одержимый призрак жизни — холодно, пристально и грозно. Голова его кружилась, в ушах стоял тихий, но противный, не прекращающийся звон, в глазах периодически темнело одновременно с тем, как подгибались его ноги, и все суставы опять сдавливало жуткой ноющей болью. С каждой секундой жизненные силы медленно перетекали из его изнуренного тела в безразличную тьму.
— На скорбь у нас нет времени! — с кротким выражением возразил Роберт, и Шон за его спиной согласно кивнул. — Мы уходим сейчас.
— Отвечай мне! — закричал Джастин, схватив того за плечи и встряхнув так, что Роберт тихо вскрикнул от боли в кровоточащей руке.
Этот крик был как спонтанный взлет ввысь и наружу из потаенных глубин его раненого существа, где грань между разумом и безумием стерлась до неразличимости. Роберт, видя в сверкающих глазах напротив злобу, боль, решимость, в которой нет ни капли здравомыслия, подавленно ответил:
— На Бульваре двенадцатой авеню. Там тела всех погибших сегодня, но Джастин — не надо. Не ходи туда, тебе лучше не видеть этого… — не слушая его больше, Джастин резко развернулся и зашагал к названной улице, не вполне понимая, как именно туда добраться через перекрытые районы, но его неутолимая решимость, бесконечное неверие в правдивость услышанного — гнали его вперед без всяких сомнений.
— Постой! Да выслушай же ты меня! — кинулся за ним взволнованный Роберт, участливо вглядываясь в угрюмое, хмурое, фанатичное лицо Джастина, покрытое мелкой россыпью пота.
— Оставь меня в покое! — Калверли отмахнулся от него, придя в страшный гнев, когда Роберт схватил его за руку и вынудил замедлить шаг, а затем и вовсе остановиться. — Я хочу увидеть его! Роберт, я хочу знать, что стало с ним на самом деле. Я убежден, что он жив. Иначе и быть не может, я знаю!
Выкрикивая ему в лицо эти слова, Джастин чувствует, как неизведанная волна чего-то сходного с опьянением смутно пошатывает его усталое тело, голова пульсирует в месте удара, а в глазах открываются мрачные протоки соленых вод, струящихся по щекам и подбородку.
— Ему перерезали горло, — тихо говорит Роберт, покачав головой. — На глазах у всех членов банды, чтобы нагнать страху на них. Можешь сам удостовериться. Спроси у любого из уцелевших, если не веришь мне и Шону.
— К чему проливаешь слезы, точно женщина? Столько хороших парней погибло за этот день, что, значит: по всем им скулить как псина?! — нервно выплюнул Шон, с презрением пожимая плечами, махнув на Калверли рукой и устало созывая своих людей.
— Я пойду туда, — пропустив его мерзкие слова мимо ушей, непоколебимо заявил Джастин, движимый не вытравленными из души сомнениями. — Прямо сейчас.
— Бой еще не окончен, побереги свою жизнь! — с долей отчаянья в голосе, пресек его Роберт.
Посмотрев в его слезящиеся, искрящие невменяемым огнем глаза, Роберт сделал несколько шагов в его сторону, но тут же заколебался и остановился. Джастин был бледен, губы нервно дрожали. Роберт попытался улыбнуться: улыбка вышла беспомощная и горькая. Он поднял руку и помахал на прощание, словно бы он сам возвращался в жизнь, а Джастин уже прибывал по ту ее сторону, прощался с ним, отступая назад, с рвением, порожденным, очевидно, в значительной мере, безразличием.