— А ради чего? Мой бой уже проигран. Это конец, — с ужасом и отчаянием прошептал Джастин, терзаясь лишь одной мыслью, безумие и кошмар которой, подточили его раздавленный дух, ослепляя и парализуя его нетвердый разум: «Алекс, действительно мертв».
Кристофер не оставил бы своему заклятому врагу ни шанса на спасение. Кровь закипает в его жилах, ненависть застилает глаза.
«Когда мы окажемся вровень, — решительно подумал Джастин, направляясь прочь с перекрестка, — как боевые корабли сходятся бортами — я выхвачу оружие и выстрелю. Ты отнял его у меня, Кристофер».
Глава 20. Эпилог
I will not take from you and you will not owe
I will protect you from the fire below
It’s not in my mind
It’s here at my side
Go tell the world that I am alive
Alone with this vision
Alone and blind
Go tell the world I’m still alive
Tell the world I’ll survive
Who will save you now?
Tell the world I’m alive
(Les Friction — Who will save you now)
Центральная площадь, к которой сходились несколько улиц, была оживлена. Возле разбитой и сброшенной с пьедестала скульптуры Вашингтона, на доске объявлений, был только что вывешен приказ коменданта о смертной казни для всех плененных преступников, чья личность уже была установлена - без следствия и разбирательства. Клан за кланом, отрезанные от снабжения и лишенные надежды бандиты прекращали сопротивление под усиливающимся напором правительственных войск, готовых вычищать последние капли гноя из этой открытой зараженной раны на теле их утопающей в крови родины.
— Ожесточенные, беспрерывные схватки продолжались больше пятнадцати часов. За утро и день мятежники укрепили свои позиции и сожгли дом судьи на западе Сорок второй улицы. В шесть часов вечера объединенные силы армии и полиции выступили на Красную улицу, подбираясь к Рочестр-кэмптон, где за баррикадами собрались сотни мятежников, вооруженных огнестрельным оружием, ножами, кирпичами и булыжниками из разобранной мостовой, — увлеченно рассказывал Джастину, утомленный, но довольный Джим Бивер, вытряхивая из скомканного коробка спичку. — Тогда наши солдаты выстроились в стрелковую цепь и дали по толпе несколько мушкетных залпов. Полицейские бросились вперед и разломали топорами и дубинками первый ряд баррикад; за ними стояли мои парни и постоянным огнем прикрывали их от контратаки. Довольно быстро, разобравшись с укреплениями мятежников на площади, полицейские взяли под контроль оба моста, площадь и Красную улицу. Теперь Старый город наш.
— Списки убитых уже составлены? — несмело спросил друга унылый Джастин, приняв от Джима подкуренную сигарету, и хмыкнул носом, словно больной ребенок.
Каким-то отрывистым движением, Джастин поднес сигарету ко рту и медленно затянулся, при этом исподлобья, затравленным взглядом провожая повозки, нагроможденные телами погибших.
Порывы холодного ночного ветра доносили до него резкий тошнотворный, гнилостно-пряный запах крови и нечистот, знакомый, так и не забывшийся со времен войны — запах человеческих страданий.
Повозки медленно катились под рев смеха и поздравлений, которыми обменивались солдаты и полицейские, но Джастин видел лишь алые капли, остающиеся на пыльной дороге, под колесами. Было пролито море крови, но ведь и море не безбрежно. Ему казалось, что берега широкой реки Потомак — расступились, принимая в себя кровавые, неиссякаемые потоки яда, реки желчи, струящиеся из разверстых уст победителей. Боевой дух этой освободительной армии оставался на высоте, а после того, как им удалось подавить локальные беспорядки — солдаты быстро возгордились, начиная праздновать победу, среди не остывших тел их товарищей и бунтовщиков.
Не все погибшие были бандитами, многие оказались всего лишь обедневшими фермерами, рабочими, мелкими крупицами уничтоженного преступного мира. Джастин, благодаря своим частым вылазкам в эту неспокойную часть столицы, знал местных криминальных авторитетов и их окружение в лицо, и по пути к площади, он собственными глазами видел, как десятки человек, из числа самых опасных преступников, скрывались от правосудия, направляясь в окрестные леса.
Среди мертвецов ему не удавалось узнать никого значительнее мелкого карманника или простого уличного шулера — почти безвредных, в сравнении, разумеется, с теми, кому удалось улизнуть из-под носа властей; но их прошлая жизнь, как и теперешние изуродованные в битве тела, мало кого интересовали.
Когда высшее правосудие вызывает лишь тошноту у честного человека, которого оно, по логике, призвано защищать - трудно поверить в то, что оно в состоянии поддерживать мир и порядок в стране. Принятые меры не оказались столь оправданными, как все полагали еще сутки назад. Становится очевидным, что они не менее возмутительны, чем само преступление, и что это новое массовое убийство вовсе не изглаживает вызов, брошенный обществу, а только громоздит одну мерзость на другую.
Внутри Джастина дергалось все еще живое, но смертельное раненое сердце: оно бьется тяжело, с мучением, которому не оставалось другого исхода, кроме как замереть навеки и прекратить бесполезными усилиями поддерживать утекающую жизнь. Его сердце разрывалось на несколько болезненных частей от звуков этого страшного праздника смерти, ликования победителей, чьи потешающиеся лица с насмешкой провожали одну кровавую повозку за другой. Тогда, закрыв глаза и глубоко вздохнув, переведя дыхание, он, поборов привычным усилием свою слабость, смахнул свободной рукой слезы с глаз, заглушая минутное колебание страха от мысли, что где-то среди этих несчастных может находиться бездыханное тело Алекса.
— Не так быстро, сынок, — покачал головой Джим, успокаивающе положив руку на худое вздрагивающее плечо, слабо понимая причину его неизъяснимой, глубочайшей скорби, однако, не задавая лишних вопросов, видя, в каком тяжелом состоянии тот пребывал, парализованными пальцами комкая сигарету, не замечая ожогов на пальцах. — Погибли сотни человек с обеих сторон. Придется подождать до завтра: к утру списки будут во всех газетах. А через пару дней всех арестованных подонков казнят. Разоблачение шайки — дело быстрое; роли каждого определяются тотчас, все их преступления уже давно известны, многие сами развязали языки и выдали своих приятелей, надеясь на помилование, так что дело за малым…
— Мне нужно знать наверняка. Сейчас. Немедленно. Эллингтон… Александр Эллингтон, он жив? — спросил Джастин, нервно облизнув потрескавшиеся губы и кинув себе под ноги тлеющий окурок.
Слова гремели у него в голове, обращались в ритм его сердца, тянули его к себе; руки мертвыми петлями повисли вдоль бессильного тела, голос дрожал.
— Капитан Эллингтон? Какого беса ты городишь? — Джим нетерпеливо ругнулся, удостоверившись, что поблизости от них нет солдат, которые, в излюбленной армейской привычке, так и норовили развесить уши, и опять оглянулся на Джастина, обеспокоено нахмурившись. — Как можно убить мертвеца? Я слышал, что он пропал без вести, но офицеры поговаривают, что он уже три года как слег в землю, Джей. Ты бредишь что ли?
— Это не так. Теперь он главарь Черных Тайпанов. Был им до сегодняшнего дня… — судорожно зашептал Джастин, схватив друга за руку, наклоняясь к нему в порыве невысказанного отчаянья. — Джим, прошу, нет, я тебя умоляю! Узнай о нем, жив ли он…
— Не говори мне, что тебя что-то связывает с этим человеком! — изумленно выдохнул Джим и его звенящий напряжением голос, привлек внимание нескольких конвоиров, шедших недалеко от них, ведя перед собой трех связанных пленников. — Он же был комендантом сектора 67, откуда ты едва сбежал! Он дотла испепелил Джорджию и Атланту! — понизив голос, прошипел Бивер. — Господи, Джастин! Что с тобой случилось? Ты рехнулся?!
— Да, я помешался на нем! — вскричал Джастин, зажмурившись от резкой боли в голове, кляня себя сквозь зубы, закрывая лицо ладонью. Он видел мир вокруг, будто сквозь кровавую пелену, казалось, мозг его ожесточенно бился о стенки хрупкого черепа. — Да! Ты это хочешь услышать?
— Джей, сынок, не могу сказать, что понимаю все это, но поверь — я бы хотел тебе помочь и сказать, что Эллингтон избежал ужасной смерти, но, скорее всего, это не так, — тихо промолвил Джим, обнимая друга и пытаясь, ежели не словами, так хотя бы чем-то другим немного утихомирить вырывающуюся из того истерику.