— Он может числиться под другим именем, если его никто не опознал. Джек Уилсон. Джим, прошу, узнай о нем что сможешь! — мольба была отчаянной, почти детской, беспомощной, если бы не по-мужски глубокий и резкий голос. — Может, он среди тех, кто за решеткой? — хрипло выдохнул он, понизив голос, не по своей воле, а от бессилия, просто физического недомогания, которое заметил его не самый наблюдательный, но очень заботливый друг, сильнее схватив Джастина за холодную руку, помогая удерживать равновесие.
Всхлипывая и не утруждая себя показательным притворством, Джастин обессилено повис на плече у Джима, рыдая горькими слезами маленького осиротевшего мальчишки, обездоленного и напуганного, потерянно блуждающего в темноте безысходности, повисшей над ним и скорбно затихшими улицами чуждого города.
Какой-то звук, назойливый и непонятный, перебивал его мысли — резкое, отчетливое металлическое постукивание, словно удары молота по наковальне: в нем была та же звонкость, тот же страх, словно бы перед нависшим клинком у повергнутого навзничь человека, осознающего собственный конец.
Джастин каким-то обреченным взглядом пробежал по округе, слыша затихающие шаги марширующих солдат, резкий смех веселящихся мужчин. Он прислушивался, пытаясь определить, что это за звук и откуда исходит. Отчего-то он сильно интересовал его пошатнувшееся от постоянного напряжения сознание; он одновременно казался бесконечно далеким и очень близким. Удары раздавались через правильные короткие промежутки, но медленно, как похоронный звон, они, словно ножом, резали ухо; Джастин едва удерживался от сдавленного стона, когда понял, что слышал обычное тиканье часов, которые лежали в нагрудном кармане мундира Джима.
Услышав мерное тиканье секундной стрелки, спрятанной за темно-синей тканью, Джастин зашелся мелкой дрожью, необъяснимой, неконтролируемой. Сказанное ему накануне Робертом, Шоном, а теперь, и ясно застывшей в глазах друга жалостью и сочувствием — выбивало из него остатки сил. Ощутимые, как колючие иглы, секунды — утекали прочь, оставляя его наедине с болезненным ощущением потери самого родного и близкого.
В глубине сознания один фрагмент неизвестности из многих ему подобных соединялся с другим, образуя сплошную цепь порванных грез, пробуждая затаившееся в душе одиночество, исчезнувшее с появлением Алекса в его жизни и вернувшееся так же быстро после его ухода.
Волнообразное колыхание его скованного оцепенением разума увлекало за собой любые проблески надежды на избавление, на лучший исход, почти неправдоподобно маячивший в глубине души. Сердце билось по ребрам раскаленным ядром, словно грудь его была боевой мортирой, будто бы нанося его измученному телу вполне реальное физическое увечье. Нечто, походившее на страшный, растерзавший его нутро удар.
Джастин не испытал ничего, кроме мучительного физического страдания, перемешанного с его угнетенным сознанием, сливаясь со своей болью в изнуряющем тандеме, изойдя кровью и истекая безумием, изощренно подкараулившим его раздробленный разум. Он заходился слезами, чувствуя, как трещит и крошится его хрупкий защитный панцирь, перед разящим жалом умирающего вокруг мира, в котором больше нет того человека, кто мог бы вновь воздвигнуть вокруг него свою защиту.
Пока не оборвется нить его жизни, не истощится и запас этой непостижимой силы, и вот она исчезала, покидала его на растерзание темноте. Сейчас, он точно знал, что никогда больше не почувствует себя целостным и жизнь его прервется быстрее, чем-то было предрешено природой, потому что волочить жалкие ошметки своего раздробленного прошлого и погасшего будущего — было не в его силах.
Он стоял совершенно один: растерянный, потерянный в мире, который, грубо захмелев от преступно излитой им несчитанной крови, только и делает, что брызжет на душу грязью и кровью, слепо убивает тех, кто заслуживает жить.
— Что же мне делать теперь? Я не сдвинусь с места, пока не узнаю, что с ним стало, — разбито простонал он, зажав уши ладонями в каком-то непреодолимом порыве окунуться в тишину и покой, не слышать собственных ужасающих слов. — Где его тело? Я хочу видеть его… Мне нужно увидеть его.
Перекатывающиеся волны боли умолкли бы, разбившись о беспамятство, если бы Джастин отдался своему желанию — лечь и закрыть глаза, погрузиться навеки в темноту этой кровавой улицы, чтобы больше никогда не чувствовать, не думать, не мечтать. Но те нарастали, набирали скорость внутри, за висками, врывались в носовые пазухи и наваливались на барабанные перепонки — ему становилось невыносимо трудно дышать.
— Как он… Ох, ну почему?! — закричал Джастин, обхватив гудящую голову руками, с горестным недоумением и отчаяньем рыдая в голос, скуля и пошатываясь на месте, словно душевнобольной в припадке.
Он ощущал себя беспомощным существом, бессильным против всего мира, с раскрошенными костями, и алой болью под веками, чьё тело было скованно путами неподвижности, когда собираешь себя по кусочкам, но при этом осознаешь, что не хватает самых значимых частиц, которые могли бы придать целостность разбитому существу.
Джим ужаснулся и в растерянности сделал шаг назад, но уже через секунду он приходит в себя, поспешно кладет ладони на виски захлебывающегося слезами друга, и смотрит блестящими глазами, в упор, на кромешный мрак, застилающий пеленой слез каре-зеленый потерянный взгляд.
— Джей, успокойся, — зовет он задыхающегося Джастина, со страхом видя, как того затягивают липкие волны паники, обнимая худое тело всплесками леденящего удушья. — Взгляни на меня… хорошо, молодец, сынок. Дыши.
За их спинами по берегу Потомак тянулась основная часть полка с артиллерией, повозки с трупами, которые везли на старое кладбище, а рядом, не особенно соблюдая строй, двигались колонны пехоты, весело распевающие очередную северную победоносную песню. Ударили барабаны, вырывая Джастина из холодной отрешенности.
Войска, покидая разоренный город, двинулись к мосту, к веселящимся пехотинцам присоединилась малочисленная, но горделивая кавалерия. От их вида Джастина пробрал озноб, а из горла вырвался нечленораздельный стон. Он вновь всхлипнул, глотая слезы, нескончаемым потоком несущиеся по щекам, слыша, как его взволнованно окликает по имени Джим, но не чувствуя ничего в кромешно темном мире, кроме всепоглощающего аккорда собственной опустошенности.
— Успокойся, парень. Дыши, так… Хорошо. Все хорошо, — повторяя сказанное, как музыкальная шкатулка, крутящая одну и ту же мелодию, Джим дружески кивнул, радостно подмечая прогресс, видя проблеск вернувшейся осознанности на лице друга, который, повинуясь его словам, делал осмысленные глубокие вдохи.
По телу его то и дело пробегала короткая судорога, но заключившая его в свои цепкие объятия паническая атака быстро покидала измученное тело, оставляя после себя израненное создание, лихорадочно трясущее головой из стороны в сторону.
Отеческая, добрая улыбка смягчила суровые, запечатавшиеся вместе с военным прошлым черты Джима, но не изгнала тревогу с его лица, когда он озадачено заговорил, чувствуя, что теперь Джастин действительно готов его выслушать и не впасть в очередной ступор или, напротив, истерику:
— Тише, послушай меня: я пойду, попробую разузнать что-то о нем, но, ты должен пойти домой и как следует отдохнуть. Давай, иди, сынок. Утром я сообщу тебе точно, — это обещание звучало до ужаса нерешительно.
Джиму хотелось бы влить в голос больше убежденности в том, что он говорит, но разве мог он быть уверенным хоть в чем-то, когда перед ним стоял больной от беспокойства и задыхающийся от отчаянья Джастин, словно тот едва удерживался на краю беспамятства.
Калверли не нашелся с ответом: любые слова благодарности застревали соленым острым комом где-то в пищеводе, поднимаясь с желчным потоком вчерашнего скудного завтрака. Он понимал, что сейчас его просто вывернет наизнанку, то ли от переживаемого невроза, то ли от длительного головокружения, которое неумолимо переросло в настоящее мучение еще больше часа назад, а, возможно, от всего навалившегося на него сразу.
Подавив тошнотворный позыв, Джастин скованно кивнул, вытирая грязным рукавом рубашки слезы и ничего не сказав обеспокоенному Джиму, двинулся к мосту, по которому вновь возобновилось активное движение. Следовало бы выхватить револьвер и шандарахнуть, не целясь, по толпе, тогда, может быть, его бы пристрелили на месте, ведь смысла жить без Алекса — он не видел.