40. Nous dansons sur un volcan (с франц. буквально: «Мы танцуем на вулкане»).
Первоисточник — слова французского посла в Неаполе графа Сальванди. 1830 г. герцог Орлеанский, французский король Луи Филипп, устроил в своем парижском дворце бал в честь своего шурина, короля Неаполя Карла X. Бывший на балу граф Сальванди и произнес тогда свои знаменитые слова, а через два месяца король Неаполя Карл X в ходе революции был свергнут. Иносказательно: шумное, беззаботное веселье в канун тяжелых общественных потрясений. Служит, отчасти аналогом выражений — Пир во время чумы и Валтасаров пир.
***
Крепкий и горький на вкус напиток был точно само отчаяние, едкое на языке. Джастин всю ночь просидел в баре, заливая горе дешевым алкоголем, часть из которого, добросердечный бармен наливал ему за счет заведения, проникнувшись убитым видом этого одинокого посетителя, который, в гуще радостных людей, выглядел не просто потерянным, а полностью раздавленным. Русла нет, а река без русла разве свободна? Она плещется и разливает свои воды, где и не нужно, расходует свои жизненные силы. Даже реке необходимо русло, но такового не было у Джастина, и он не знал куда примкнуть, к какому берегу держать курс, за какой якорь хвататься, чтобы не потонуть окончательно в губительных пучинах своей жестокой реальности.
Утром Джастин пьяно вывалился из бара, прихватив с собой бутылку паршивого виски, которую почти опустошил по дороге к Флюке-Брайн грей. Он бродил по лабиринту улиц, смотрел через расщелины переулков на каменеющее бесчувствие неба. Оно не забавлялось закатом: оно просто бледнело, становясь окончательно пустым и холодным, в лучах восходящего солнца.
Джастина несколько раз занесло, и он все же упал, удачно встретившись разгоряченным лицом с холодными сырыми камнями. Постоянно причитая и рыкая на редких прохожих, заинтересовано поглядывающих на его распластавшееся на дороге безвольное тело, Джастин, заставлял себя снова подняться, отгоняя усталость, которая валила его с ног, наравне с выпитым алкоголем.
Он медленно шел дальше, унылым взглядом следил, как меняются тени окружающих зданий, как меняются сами здания, как поднимается цветная пыль от ранних омнибусов, начавших движение в пять утра. Сейчас, в это нелюдимое время суток, бой часов на колокольне — звучней и слышнее, чем в полдень, и сегодня уже не закроется калитка старого кладбища, куда до сих пор свозили погибших на улицах людей. Мрачная толпа первых прохожих, точно в зловещей пантомиме, медленно и мучительно ползла по городу, похожая на рой огромных черных жуков.
Джастин нетвердой походкой добрел до дома Гейта к шести часам утра — пьяный, в несвежей, двухсуточной одежде, испачканный собственной засохшей кровью и грязью, с трехдневной щетиной на исцарапанном, отекшем от выпивки и слез, лице. Убитый несчастьем. Его физическое состояние ухудшилось в несколько раз, усугубленное алкоголем, подкрепленное моральным подрывом сил. В голове разразился гром; он грохотал с неослабевающей силой, всё нарастая, сопровождаясь головокружением, головной болью, тошнотой, разбитостью и слабостью, после травмы, любезно оставленной ему Кристофером.
В его теле поселился и прочно укоренился жестокий телесный недуг, с ним соседствовало гнетущее душевное расстройство. Боль сдавливала виски стальным, прочным ободом, медленно перетекая на глаза, пульсируя в такт его нетвердым шагам. Джастин, с отрешением думал, что с минуты на минуту он, вероятно, вновь потеряет сознание и тогда, покинув бренные струны этого сумасшедшего болезненного инструмента своего тела — уже больше никогда не откроет глаза.
Ему нужен был врач или смерть, и, выбирая между ними двумя, Калверли склонялся к последнему, но лишь при условии, что с собой, он заберет на тот свет и высокомерного безумца, не в силах простить то, что Кристофер сотворил с его жизнью.
Он зашел в дом, как можно тише, чтобы не потревожить сон матери и племянницы, которые, в столь ранний час, еще спали, и только остатки пойла на дне бутылки мерно и успокаивающе перешептывались, выдавая его присутствие в этом туманном доме. Тяжесть заряженного револьвера, спрятанного за поясом штанов, внушала Джастину уверенность, но, не смотря на этот весомый аргумент, закрепленный у него на пояснице, он был растерян.
Джастин поднялся по лестнице и увидел тонкую полоску тусклого света, просачивающуюся из не плотно закрытой двери, ведущей в кабинет Гейта. Быстро приблизившись к двери, бешеным толчком ноги, он распахнул ее, с перекошенным от гнева лицом опрометью влетел и прорычал, остановившись на пороге:
— Ты мне за это заплатишь.
Боль можно заглушить, если за нее отомстить. Он хотел мстить. Он желал этого так страстно, что не сразу услышал ответ Кристофера, полностью погрузившись в свои многочисленные сильные и яркие, угнетающие, ощущения:
— Я думал, что узнав о его смерти, ты сразу же прибежишь сюда, чтобы убить меня. Но ты поступил предсказуемо глупо, в своей излюбленной манере, — насмешливо взглянув на почти пустую бутылку, все еще зажатую в руке Джастина, ухмыльнулся Крис. — Мне пришлось долго ждать тебя.
Он легко барабанил пальцами по оконному стеклу, голос его звучал спокойно и ровно, улыбка на лице меркла в сравнении с тем радостным блеском, что поселился в его серых жестоких глазах.
Комната плыла перед взором Джастина, и ему едва удавалось скрыть свое нетрезвое пошатывание, призывая своим мутным пьяным рассудком все силы, лишь бы Гейт не увидел в каком он, на самом деле, пребывает состоянии, лишь бы не увидеть победоносный огонь в его глазах. Джастин дрожит, его тошнит с новой силой, а голова раскалывается на сотни бесформенных обособленных частей. Он пытается что-то сказать, но слова его хрипом вырываются из гортани и замирают в воздухе тихим стоном, он страдает оттого, что все его чувства мучительно обострены. Поток беспросветной скорби сковал его при виде гадкой улыбки, которой одарил его Кристофер, разглядев замешательство и боль на лице своего бывшего друга.
— Мне нужна правда, — шагнув навстречу ему, едва слышно, но твердо потребовал Джастин, найдя в себе силы произнести короткое, отрывистое предложение, расфокусированным взглядом, упрямо глядя в знакомое лицо, но, не узнавая, ни одной его черты.
С трудом он заставил себя поверить, что эта бледная, неустанно мстящая тень, принесшая с собой сплошные разрушения, и есть былой товарищ его детства и юности. А ведь черты его всегда были примечательны, — отточены, но в тоже время мягки, но сейчас, в них острым хладнокровным потоком сквозила мрачная решимость, злостное ликование, сбивчивое лихорадочное удовлетворение.
— Что ты с ним сделал? — тяжело сглотнув вязкий ком и мерзкий миндальный привкус на языке, тихо спросил Джастин, неотрывно глядя на него.
— Тебе еще не сказали? — с фальшивым удивлением произнес Крис, ядовито-вкрадчивым голосом, и его улыбка переросла в настоящий кровавый оскал, вызвав у Джастина новый прилив желчи в пищеводе. Они смотрели друг на друга так, будто каждый из них ожидал, что другой вот-вот схватится за нож. — Он был убит при сопротивлении. Ему перерезали горло. По моему приказу, разумеется. Другого шанса избавиться от этого паразита мне бы не представилось, скорее всего. Ты это и так знаешь, — речь его становилась властной, внушительной, неторопливой и какой-то нарочито размеренной, со своеобразной гортанной певучестью, настолько самодовольная, что Калверли затрясся от злости, стиснув зубы, до пронзительной боли в челюсти. — Он, кстати, стойко держался до последнего. Не убегал трусливо, как его соратники, в чащу их переулочных дебрей. Я его недооценивал. Мне кажется, это твое?
Кристофер быстрым движением вынул из кармана жилета кольцо в виде головы буйвола и массивное украшение, с тихим металлическим стуком, легло на письменный стол, отделяющий мужчин друг от друга.
Джастин почувствовал, что ноги подкашиваются, а тяжесть собственного худощавого тела становиться непосильной. Стены и потолок комнаты куда-то отступают, под дыханием надвигающейся бури, он теряет равновесие и ориентацию во времени и пространстве. Перед глазами все темнеет и он едва не падает прямо посреди комнаты, вытянув руку и схватившись за каминную полку слева от себя, как раз во время, в последний момент, как глаза затянула пелена слез.