«Алекс не отдал бы это кольцо добровольно. Никогда».
Джастин вскинул затянутые болью глаза на Криса и ужаснулся: тот был бледен, как мертвец, но глаза сверкали каким-то безумным весельем, и во всём его поведении, явственно сквозило еле сдерживаемое лихорадочное волнение, с его губ сорвался короткий смешок. Джастин приоткрывает рот, жадно глотая воздух, задыхаясь от паники, видя перед собой не друга, которого он любил когда-то и не врага, которого сейчас ненавидел всей израненной душой — безумца, одержимого и эта крайняя степень помешательства — тяготит комнату, пронизывает ее болезнью. Леденящие кровь глаза неподвижно застыли в глазницах, глядя на него с невыносимо тягостным чувством, с каким палач смотрит на осужденного, которого швырнули под резак, перед тем как бритва гильотины рассечет его шею.
Холодные пальцы тонкой, бледной руки крепче сжимают горлышко бутылки и, замахнувшись, со всей силы, Джастин швыряет ее в Криса, разразившись криком, ярость затмила его взгляд и пошатнула рассудок; он не замечает, как тот ловко уворачивается от угрозы.
— Я ненавижу тебя, Кристофер! — громкий звон разбивающегося о стену стекла, пожалуй, перебудил весь дом, но Джастину было теперь плевать на все, он кричал, позволяя захватившей его злости вырываться наружу. — Ты думаешь, что после того, что ты со мной сотворил, после того, как убил его, я позволю тебе жить?!
Его обдало жаркой волной, такой ощутимой и реальной, что Калверли резко поддался назад и вздрогнул всем телом, смутно понимая, что постоянные, слабые и тщетные попытки совладать с привычной внутренней тревогой, с чрезмерным нервическим возбуждением сыграли с ним злую шутку. Но сейчас он позволял своему телу взять контроль над помутившимся сознанием, у него было такое чувство, как будто, что-то внутри сжалось в холодный тугой комок. Комок превратился в кулак, который, сжимаясь, разрывал его изнутри.
— Его смерть отныне не должна тебя заботить, — сухо говорит Крис, и теперь уже поистине сверхъестественный блеск глаз, сверкает, словно молния. — Теперь ты должен думать о своей жизни. Он пытался поработить твою волю, сломить, но он — северная мразь, был не достоин тебя.
Джастин не успевает понять в какой именно, из тех утерянных, ускользнувших из его одурманенного внимания, моментов, душегуб приближается к нему, со зловещей гримасой на мрачном лице, и, положив тяжелую руку на плечо, тянет его на себя. Гейт настойчиво прижимает его к столу и наклоняется так близко, что их губы разделяет всего несколько дюймов, лаская кожу влажными и теплыми порывами дыхания.
Взор Джастина, бесцельно блуждающий по кружащим стенам комнаты, застыл. Теперь, он был устремлен в одну точку, черты недвижимы, словно высеченные из камня. Но едва Кристофер опустил руку ему на плечо, как по всему телу его прошла дрожь, страдальческая улыбка искривила рот; он тихо, торопливо и невнятно что-то бормочет. Крис не может разобрать поток непонятных пьяных слов, но, кажется, Джастин и не рассчитывает услышать от него какой-то ответ.
Лежавшие на плечах Джастина ладони скользнули выше, пальцы запутались в волосах, замерев на его затылке, когда нащупали запекшуюся кровь в месте недавнего удара. Крис сокращает расстояние между ними и, прижавшись к вздрагивающему в тихой панике телу, жадно прикасается к его губам, почувствовав тяжелый резкий вкус алкоголя, ощутив, как щеку царапнула щетина. Он прикусил зубами нижнюю губу, скользнул в его рот языком и провел им вдоль его собственного, отмечая, что Джастин легко подается вперед, стремясь углубить поцелуй, крепко прижав Криса к себе.
Нещадными ударами билось сердце в груди Гейта, и этот тихий, глухой, частый стук распалял ярость Джастина, подобно тому, как барабанный бой будит отвагу в душе солдата. В зловещем безмолвии дома, юноша слышал адский, оглушительный грохот чужого сердца и едва ощущал колыхание своего, измученного; беспредельный ужас заволок его душу, когда он, с содроганием представил, что родное, единое их с Алексом сердце, остановилось — умерло из-за этого человека.
Джастин положил обе руки на бедра Криса и стиснул их с такой силой, что тот, невольно зашипел ему в рот от короткого проблеска боли, но не разорвал их немую борьбу. Джастин почувствовал, как одна его ладонь ложится ему на щеку, а пальцы второй руки крепче сжимаются в его волосах, пряди в его пальцах натянулись; из воспаленного горла вырывается громкий стон, разрываемый тяжелым дыханием, которое опаляет их влажные губы. Он медленно проводит языком по его небу, от одного уголка губы к другому, скользит по зубам и отрывается от настойчивого горячего рта, разомкнув руки и отступив назад.
Как уже часто случалось и прежде, они почувствовали враждебность друг к другу. Каждого оскорбляла ненависть другого, и внутреннее возмущение переходило в глухое раздражение, выражавшееся в оскорбительных и непоправимых словах, тяжелых обвинениях и резких ответах. Их охватывало непреодолимое стремление мучить, колоть и терзать друг другу сердце.
Крис стоит, не двигаясь за ним, не предпринимая попытки остановить, прожигая его взглядом, словно вытягивая нитку за ниткой из клубка его спутанных мыслей, тех, что зародились в самых темных глубинах человеческого существа, пожирая и опустошая его. Жизненный инстинкт, поставленный под угрозу рядом с этим опасным человеком, безумствует и корчится в мучительном смятении и на лице Джастина проявляются, разом, все бушующие эмоции.
Губы его дрожат, словно что-то беззвучно шепчут, голова его склонилась набок, будто ожидая мучительной развязки этой безумной сцены. Наконец-то, он произносит, превозмогая дрожь в голосе и слабость в ногах, ровно и прямо держа себя, сделав еще два шага назад:
— Мы с тобой слишком схожи, хоть раньше я не замечал этой простой истины: мы оба готовы безоглядно скользить по краю и шагнуть в пропасть, отдавшись своим чувствам. И твоя и моя любовь безумна тем, что не обоюдна — я никогда не буду любить тебя, так, как ты того хочешь, но всегда буду любить того, кто теперь недосягаем и бесчувственен. Того, кому суждено было жить, но по твоей вине он лишен этого права, а теперь и я лишился всего.
В серых сумасшедших глазах Гейта, были ясно различимы всполохи понимания и проблески легкого замешательства, когда сверхчеловеческая сила, вложенная в слова Джастина, обдала тяжелой волной, будто бы властью заклинания, всю комнату. Между ними повисла невысказанная угроза, медленно раскрывая свои мощные, черные челюсти. Оба чувствовали, что дышат атмосферой скорби, все было окутано, надо всем нависло, что-то суровое, глубоко печальное и безутешное. Жадные до жизни глаза смеются навстречу Джастину, а их обладатель, едко ухмыляясь, презрительно и коротко кидает ядовитую фразу:
— Ты всегда был трусом. Неудивительно, что ты даже не можешь отомстить мне за его смерть.
— Я должен отомстить тому безумию, которое забрало у меня сначала друга, а затем любовника, — медленно ворочая языком, сказал Джастин, и ему вновь открылась жуткая явь, таившаяся под обманчивой личиной напыщенных, глупых форм, которые обретала его жизнь рядом с этим человеком.
Чем интимнее и теснее становилась их физическая связь и чем сильнее отдалялась дружба, тем глубже Джастин мог заглянуть в потаенные уголки его души. С большой горечью он видел бесплодность каких-либо попыток озарить ум, который был окутан, так свойственной ему стихией — безутешной тьмой, ум, который был напоен мраком, распространяющим на весь нравственный и физический мир свои непобедимые черные лучи, ум, убаюканный помешательством.
Он хотел бежать, до напряженного покалывания в конечностях, но больше всего на свете он хотел навсегда искоренить то зло, что отравило все его существование за считаные часы, с которым невозможно было сражаться, не уничтожив его сразу же.
Джастин облизал пересохшие губы, во рту снова появился противный привкус желчи. Рука крепко обхватила холодную рукоять револьвера, хотя, затуманенное сознание, ничуть не отдавало себе отчета в этих действиях: рефлексы солдата, непоколебимость офицера, упрямство коренного южанина. После некоторого колебания, вызванного скорее недомоганием, чем неуверенностью, он быстро и решительно выставил руку вперед, взвел курок, навскидку, не целясь, но точно зная, куда рассчитана попасть пуля. По тихо спящему дому громом прокатилось эхо одиночного выстрела.