Кристофер стоит опустив руки, как человек, глубоко удивленный неожиданным поражением, в состоянии полного оцепенения, покачивая головой из стороны в сторону, подобно гремучей змее, с неверием опустив взгляд на кровоточащее отверстие в своей груди. Этот неустрашимый человек, грозный противник, стойкий и полный решимости боец, побледнел, как призрак.
Крис поднимает бесчувственный взгляд на Джастина, словно бы вопрошая, взаправду ли его сердце пропустило удар, приняв в себя слепую пулю и через несколько секунд, пошатнувшееся тело, падает на пол, растянувшись у ног своего, замершего от шока, убийцы.
Джастин смотрел на уходящую у него из-под ног жизнь, утекающее с ней безумие, шныряющее по тёмным углам комнаты, в поисках нового прибежища, и неожиданное головокружение, мучительная судорога сковали его тело и голову, вынуждая обессилено опуститься на колени рядом с Кристофером.
Обнажая свою неисцелимую рану, Джастин чувствовал, как острое неприязненное чувство, возникшее в его душе по отношению к Крису, теперь полностью рассеялось. Нервно подрагивающая рука, легла на застывшую каменным пластом грудь бывшего друга, которая уже никогда не будет вздыматься от язвительного смешка или тяжелого опечаленного вздоха.
Стекают на пол капли остывающей крови, и Джастин, неосознанно, смещает руку, ловя каждую из них в ладонь. Каждая капля, попав на его руки, останется на них несмываемым, алым пятном — сколько не три, хоть отсеки лоскут кожи, все равно, вновь и вновь, проступит рубиновым огнем на том же месте это безмолвное, подавленное горя. Он был навеки мертв и Джастин приложил руку к его груди, против сердца, и держал так долгие секунды.
Кара, которую он считал более чем заслуженной, в конце концов, только вывернула его самого наизнанку и Джастин, быстро убрав руки от неподвижного тела, закрыл лицо окровавленными ладонями, а меж бескровными, худыми пальцами, заструились жаркие слезы. Сознание вернулось с беспощадной ясностью. Его охватили страх и ужас. Кровь склеилась между пальцами, забилась под короткие ногти, больная голова ясно давала понять, что надеяться на ее поддержку сейчас — бесполезно.
Боль нарастала, и ему пришлось приложить максимум усилий, чтобы подняться на ноги и не упасть без чувств рядом с телом Кристофера Гейта. Глубокой ночью он вдруг исчез, так стремительно уступив место пустоте, что Джастин почти пожалел о нем, еще до конца не осознавая, что родной с детских лет голос — застыл навеки в бездыханном теле этого мужчины. Но если бы ему предстояло вернуть время вспять, он бы выпустил в него две пули, но не отказался от своей мести. Так что совесть его, окрашенная кровью старого друга, прибывала в апатичном состоянии, не требуя к себе излишнего внимания в столь ужасный, переломный момент его жизни.
Неотступный страх все более проникал в его затравленную душу, страх полного и добровольного одиночества в мире, где его ничто больше не держит: ни любовь к Алексу, ни месть Кристоферу. Они оба теперь были мертвы. И, наконец, тревога легла на его болезненно сокращающееся сердце, тяжелым кошмаром: Джастин сделал усилие, стряхнул его, приподнял голову, отрываясь от разглядывания Кристофера. Неподвижное тело, закрытые глаза, безвольно запрокинутая голова, большая тёмная точка на левой части груди.
В его несчастье было виновато не человеческое существо, а самая сущность жизни. Он должен был винить не одержимого Кристофера и не ненависть, которая пожирала его изнутри и порождала желание мести, а любовь, к которой, все его существо стремилось с непобедимой силой.
Любовь была наивысшей из всех земных горестей, и он был связан с нею, может быть, до самой смерти. Любовь подтолкнула каждого из них на преступление: против себя, своей страны и народа, против морали, долга, чести. Они с Кристофером были разъединены, хоть когда-то давно — душой были едины, и потребовалось, чтобы смерть забрала одного из них. Жертва принесена и свершилась мрачная драма: бездыханно лежит один, мертвый, а второй — живой, начинает легче дышать.
Из горла Джастина вырвался странный звук, нечто среднее между подавляемым рыданием и рычанием. Он уже чувствовал, как знакомые черные крылья безнадежности бьются в опасной близости от его головы. Он сжал обеими руками револьвер, глядя в зияющее чернотой дуло, словно ожидая найти в этой маленькой пустоте ответы. Черное отверстие, казалось, грозило еще более жестокой и неминуемой смертью в наказание за его жизнь. Невидимые винты врезаются в мышцы, эфемерный металл царапает по кости — он едва держится на ногах, полностью раздавленный событиями этих суток.
Мир его стал безжизненным и плоским, а люди в нем — марионетками на неумело размалеванной сцене. Картины, которые он создавал, тускнели прямо на глазах, как цветник после заморозка. Теперь он не знал, что делать; пальцы отчаянно отказывались подчиняться больному позыву мозга, который рассудительно настаивал на том, чтобы спустить курок и выпустить еще одну пулю, в свою голову, и лишить себя всей накопившейся боли.
Он замер, услышав посторонний звук: чьи-то торопливые, отдаленные шаги, явно свидетельствовали о том, что выстрел был услышан.
Устремив пронзительный взгляд на дверь, он внимательно прислушивался к глухим и неопределенным звукам, которые долетали из коридора, точнее, он полагал, с лестницы, если искалеченный старой контузией слух, не подводил его. Охваченный острым чувством ужаса, невыносимого, от понимания того, что в коридоре уже отчетливо слышатся голоса матери и слуг, он быстро скинул с себя окровавленную куртку, попутно вытирая об испачканную ткань остатки крови на руках, стирая кровь со щек, лба и револьвера.
До этого, поглощенный попыткой спасти себя и отомстить за смерть Александра, он не так остро ощущал боль в голове, но как только первоначальный шок слегка поутих, он понял, что перепуган насмерть, и зубы у него стучали, как кастаньеты. Он, чертов идиот, полагал, что теперь, завершив свою месть, сможет вдоволь насладиться собственной никчемностью и упиться жалостью к себе так спокойно, в столь страшащем его одиночестве?
«Разумеется, — лихорадочно думал Джастин, отшвыривая испорченную куртку за диван, и хватая с вешалки черный, длинный вельветовый халат Кристофера, плотно закутавшись в него. Он поморщился как от спазма, почувствовав от ткани, запах знакомого тела. — Мать и прислугу разбудил выстрел. И как, я, черт возьми, объясню им причину его смерти? Ну, и что теперь делать с этим?..»
Джастин старался вывести себя из жалкого состояния, охватившего его так неожиданно, вспоминая, что кабинет Гейта закрывается на ключ, имевшийся только в одном экземпляре, потому что не раз до этого, он был пленником этой комнаты, запертым наедине со своим позором и ненавистью.
Ключ нашелся в верхнем ящике письменного стола и Джастин заторможено покрутил его в руках, поглощенный болью, не осознавая всей остроты сложившийся ситуации, пока голоса за дверью не стали настолько близкими, что было возможно различить слова. Калверли вздрогнул, выныривая из мысленного вакуума, пытаясь трезвыми рассуждениями утешить нервную ажитацию, охватившую его после убийства, такого близкого и одновременно, такого далекого для него человека.
Он плотнее запахивает халат, потом еще раз проводит дрожащими пальцами по лицу, чтобы стереть остатки крови, и быстро, пошатываясь, выходит в коридор, тихо прикрыв дверь и закрывая ее на ключ.
Он видит неясные очертания людей, силуэты приближаются к нему, приобретая видимые границы, и он узнает свою встревоженную мать, заспанными глазами следящую за его судорожными попытками спрятать ключ в карман халата. Рядом с ней стоял мрачный слуга Кристофера — Дилан, с которым у Джастина с самого первого дня знакомства, возникла обоюдная неприязнь и сейчас, стоя за спиной хозяйки, он с подозрением смотрел на Джастина и у того, возникло ощущение, что этот липкий тип осведомлен обо всем происходящем в доме. Казалось, даже сейчас, он точно знает, что случилось и что скрыто за запертой дверью.
— Джастин, что тут произошло? — хрипло спросила Шерри, поправляя подол своей сорочки, выглядывающей из-под легкой накидки. — Кто стрелял? Мы слышали крики.