— Никто, — покачал головой Джастин, поражаясь тому, как вяло и скованно прозвучал его голос, упавший на несколько тонов — грубый, хриплый. — Я… всего лишь чистил револьвер, — словно бы в доказательство своих слов, он поднял оружие вверх и покрутил им перед лицом двух перепуганных служанок, растерянной матери и Дилана, недоверчиво оглядывающего Джастина с ног до головы. — Это случайность, только и всего.
— Боже, неужели это нужно делать именно в шесть утра, Джастин? — охнула Шерри, устало вздыхая, но явно чувствуя успокоение, услышав это от сына.
Дилан выглядывал из-за ее плеча, увлеченно всматривался в опухшее утомленно лицо Джастина, словно хирург, умело отделяющий один орган от другого, разбирая его на составляющие, выискивая правду в его напряженном нескладном облике. Худощавое, смуглое лицо с резкими чертами, черными бусинками-глазами, явно выражало недоверие его словам. Остренькая бородка, и странно кривящиеся губы, придавали Дилану вид хищной птицы, которая, раскрыв свой клюв, присвистывая, едко осведомилась:
— А мистер Гейт у себя в кабинете? — красноречиво поглядывая на запертую дверь, учтиво, но с едва различимым пренебрежением в голосе, спросил Дилан, глядя на него пристальным и придирчивым взглядом выискивая обман в любом его неверном жесте. — Мне показалось, что я слышал его голос.
Приподняв брови, и снова скривил рот в любезной, но натянутой улыбке, он, всем своим видом выражал двойственность собственной натуры, одна из которой соблюдала правила и нормы, в общении с хозяином, а вторая, с ехидством, наблюдала за тем, как стушевался Калверли на этом вопросе.
— Вы, действительно полагаете, что я, только что, закрыл мистера Гейта в комнате? — отрезал Джастин, после того как несколько мгновений безмолвно и пристально смотрел вокруг себя, пытаясь собрать разбегающиеся из больной головы мысли. — Что за вздор? Вам и впрямь показалось. Он еще в городе.
Джастин, сам не понимал, что за легенду выдает его язык, и что за сложную систему отступлений плетет его усталый ум, но он обязан был сказать хотя бы что-то. Нечто, что отвело бы от него подозрения, обеспечило алиби, пока, даже не представляя себе, как провернуть все это и выйти из огня невредимым. Ему нужно было как можно скорее избавиться от тела, но для начала — от свидетелей, которые, напряженно, ждали от него разъяснений.
— Но, сэр, я же сам видел мистера Гейта дома, меньше часа назад, — упрямо возразил Дилан, немедленно, уважительно склонив голову, встретив раздраженный взгляд. Джастин, которому, явно, уже осточертели все эти разговоры, ответил ему, устало и снисходительно, так, словно объясняя элементарные примеры незадачливому школяру:
— После чего, как вы понимаете, он вновь отправился в Старый город. Вам должно быть известно, что происходит в Вашингтоне, а мистер Гейт, как непосредственный организатор, все всякого сомнения, обязан присутствовать на месте событий.
Все черты его лица носили явную печать сдержанного истерического возбуждения, но Джастин постарался произнести слова с холодной безразличностью, отмечая как грозно они в действительно прозвучали, однако вызвав должный эффект, что немало его позабавило и успокоило.
— Очевидно, что сейчас его здесь нет, так что я прошу прощения, матушка, что потревожил вас этим утром, — сказал он, обратившись к матери, которая, в столь ранний час, едва держала глаза открытыми, борясь с остатками сна, но, не смотря на это, внимательно слушая сына. — Позвольте, я желаю отдохнуть и вам бы советовал вернуться в постель — еще слишком рано.
***
Как только ему удалось отправить мать в комнату, а слуг — заниматься своими повседневными делами, он сразу же отправился к себе, заперев дверь изнутри на щеколду, чтобы его беспокойный, короткий, но столь необходимый сон, никто не тревожил по пустякам.
Он предупредил Дилана, что ожидает посетителя и приказал немедленно доложить, если появится офицер Бивер. В тот момент он не мог больше контролировать свое измученное тело, сдерживать яростные вулканы страстей смятенного сердца — ему необходим был отдых, чтобы затем, посмотреть взглядом более твердым и трезвым. Джастин знал, что в кабинет Гейта никто не сможет войти, единственный ключ был у него, а потому, он без сил упал на свою смятую постель, сразу же почувствовав, как сладостный дурман, украдкой, проникает в его ослабевший мозг.
Он проспал пять свинцово-медлительных часов, перед тем, как с поразительной внезапностью проснуться, вырвавшись из хоровода кошмарных сновидений, вновь почувствовав свое разбитое тело, изломанную душу, рвущуюся на куски невиданной и необычайной формы. В ушах стоял звон, подобный колокольному, глаза тут же заслезились, едва он увидел, как желтый край солнца пробивается сквозь шторы.
Калверли, застонав, поднялся на ноги, вздрагивая от нахлынувшего гудения в собственной голове, после чего, осилил путь до уборной, где привел себя в порядок, наконец-то смыв с себя кровь, пот и грязь. Джастин уже неоднократно получал по своему многострадальному черепу, который сейчас раскалывался на части, чтобы понять, что его сотрясение довольно тяжелое, а на фоне недавнего, оно становится едва переносимым.
Первый спазм грянул, когда он уже открывал дверь на лестницу, Джастин быстро кинулся обратно в уборную, где его согнуло чуть ли не пополам, и он привалился плечом к дверному косяку, прижимая руки к животу и стараясь унять вспышку зеленой боли, которая, казалось, сжигает его изнутри. Это было еще хуже, чем в те, прошлые разы, когда он был в подобном состоянии, хотя, порыскав в памяти, он признался себе, что уже больше пяти лет не доводил себя до такого.
«Кажется, я разучился пить» — подумал он, невесело усмехнувшись самому себе, но быстро скривившись вновь.
Резкая боль разрывала его изнутри — буравила и разъедала внутренности. Он зажмурил глаза, его трясло мелкой дрожью, внутри все горело и содрогалось. Калверли застонал и сжал зубы, чтобы не вскрикнуть. В горле стояла горечь, покрасневшие глаза слезились, но как только все последствия ночной попойки вышли из его тела, Джастин почувствовал себя значительно лучше, устало смывая нити густой слюны с губ и подбородка.
Он неторопливо спустился вниз, позавтракал, вдруг ощутив острый голод, выпил почти целый графин с водой, мучаясь невыносимой жаждой, присел на диван в малой гостиной, не в силах больше ступить ни шагу.
Человек может любить нечеловечески яркой и сильной любовью только раз, до умопомрачения — по крайней мере, так было с Джастином. Он знал, что они с Алексом были скованны этим чувством.
Неразлучны в ночные часы, в ясные дни, и всегда, при свете огней, горящих не на земле, они склонялись на постель, которая служила им ласковым ложем, соединяла в одном объятии любовь и смерть, на поле их постоянных сражений. Джастин полюбил и осознал смысл своей жизни только после обретенного в ней счастья в лице безумного Алекса. Потеря этой истины — похоронила и его, возвращаясь только воспоминанием, замкнутая в саркофаге его памяти. Это мир недосказанного, царство призрачных теней, того, что чувствуется, но не поддается выражению.
Он с силой сжал ладонями виски, словно бы стремясь загнать боль и несвязные обрывки мыслей обратно в темные недра головы, отмечая, с отрешенной тревогой, что начал подолгу замирать, окаменев, не в силах шелохнуться, пока вдруг не вспоминал о движении, и о собственном физическом существовании. На окружающую жизнь, протекающую в доме, он смотрел пристально-неподвижным взглядом, словно бы застревая на несколько мучительно долгих секунд где-то между пространствами, теряя мысль и ощущение своего тела.
Опомнился Джастин оттого, что хлопнула дверь, и, подняв глаза, он увидел, как в комнату зашла мать, окликнув его. Джастин неохотно, с усилием повернул голову на ее голос. Было ли причиной тому только лихорадочность его воображения, или стелющийся по комнате свет так давал о себе знать, но серая ткань ее платья, ниспадая складками, так облекала фигуру, что ее очертания представлялись Джастину неуловимыми, колышущимися, ненастоящими. К своему большому изумлению он так и не понял, видит ли он действительно перед собой Шерри или это такая извращенная реакция его ущемленного сознания на все, что ему пришлось пережить за последнее время.