Теперь он вообще с трудом воспринимал потускневший мир, чувствуя себя разбитым, холодным, задеревеневшим, словно бы в землю слег не его возлюбленный и самый родной человек, а он сам.
— Сынок, приходили начальник полиции и два представителя конгресса. Они спрашивали про Криса, говорят, его нигде не могут найти… Ты знаешь что-нибудь об этом?
Джастин, все еще застывший на диване неподвижным изваянием, не моргая, смотрел на непонятную, плохо различимую фигуру женщины, но из разоренного чертога его разума, всплыло понимание того, что мать с ним говорит и это не навязчивая галлюцинация, как ему поначалу представилось.
Все его умственные способности, и в особенности память, отказывались служить должным образом, ведь он едва смог собрать воедино слова, чтобы ответить, словно бы не припоминая человеческую речь и родной английский язык.
— Позже поговорим, — прошептал он одними губами, чувствуя, что голос не слушается и медленно поднял руку к горлу, прикоснувшись к недавно оставленным следам от удавки.
У него было стойкое ощущение того, что петля, затянувшаяся на его шее после известия о смерти Алекса, затягивается с каждым вдохом все сильнее, и вскоре его мучениям придет конец. Он сдавленно ухмыльнулся, из саднящего горла вырвался наружу стон - тихое, сдавленное стенание, умножая своим зловещим эхом боль, которая раздирала его.
Шерри еще что-то сказала ему, но, не дождавшись ответа на свой вопрос, смысл которого так и не дошел до скованного в душевной агонии Джастина, тихо удалилась. Стоило дверям в гостиную снова закрыться, как Калверли медленно сполз по дивану, и в очередной раз погрузился в полнейшее небытие.
— Я не смог ничего узнать о нем. Извини, Джастин, — озадачено говорил ему Джим, спустя несколько часов, когда они сидели на веранде. — В списках до сих пор много безымянных, я не могу точно утверждать что-то, но… Наверное, Эллингтон где-то среди неопознанных.
Джастин сидел в плетеном кресле, подобравшись, словно от удара, сгорбившись от усталости, как старый gargouille. Сглотнув подступающие слезы, он скривил бескровные губы, не скрывая терзающей его муки, издав какой-то жалобный звук, а кровь потоком отхлынула от висков к истошно колотящемуся сердцу. Все происходящее было для него лишь угрюмой пантомимой, видевшейся как бы в тумане.
— Джастин, а где мистер Гейт? — спросил вдруг Джим, проникнутый не интересом, а скорее тревогой, глядя на осунувшееся лицо Джастина: черты его заострились, губы посерели, глаза были красными и воспаленными, помутневшими от горя. — Я слышал, что утром собирались лидеры конгресса от обеих партий, и сенатор от Республиканской партии был очень обеспокоен, что один из их представителей — пропал, предположительно во время массовых беспорядков в городе.
— Я уже слышал об этом, — коротко ответил Калверли, пристально глядя на друга, постепенно впадая во всё более глубокое оцепенение. На его лице появилось безжалостное выражение, и Джим увидел, как дрожит его правая рука, которой он пытался опереться на поручень кресла. — Ничем не могу им помочь. Пусть его поисками занимаются служители закона и порядка, кажется, это их обязанность, а мне, с недавних пор, нет дела до этого.
Пустой, ничего не выражающий взгляд его теперь был устремлен куда-то вдаль, а голос, обычно сочный баритон, нервно срывался на тенор и звучал раздраженно, четкая дикция и спокойный тон изменили своему хозяину и Джастин недовольно поморщился, услышав себя.
— Джей, ты ведь не… — Джим неопределенно повел рукой по воздуху, пребывая во власти самого нелепого смятения, запнувшись, перед тем как дополнить:
— Не причастен к его исчезновению?
Увидев, как понурил голову Джастин, закусив треснувшую губу, как беспокойно сцепил пальцы в замок, Джим понимающе кивнул и протянул руку, коснувшись его горячего лба и в ответ на это прикосновение раздался тревожный дрожащий шепот:
— Я это сделал, — его тихий голос был похож на унылый шелест погребальных покровов, на скорбное признание, шедшее из отражаемой в мокрых глазах черноты той бездны, что раскрылась в его душе.
Джим вздрогнул и обнял его за плечи, не зная, что ответить, но точно не осуждая, просто молча и спокойно оглядывая болезненно бледного, худого друга со страждущими глазами.
— Чем я могу еще тебе помочь, сынок? — спросил Джим, искренне желая поучаствовать в его сломанной жизни и помочь восстановить ее из руин — любым способом, развеять эту горечь потери, сгладить его чувство вины, просачивающееся, словно бы через тонкую кожу Джастина, окутывая того темной пеленой обреченности.
— Есть кое-что, Джим… — отозвался через какое-то время Джастин, и Джим приготовился слушать, готовый сделать для этого парня все.
***
— Давай… держишь? Хорошо, опускай… медленно, Гарри! Черт тебя задери, это же не мешок с картофелем, ради всего святого! Ох, будь оно все проклято…
Джастин прикрикнул на мальчишку-кучера, но быстро успокоил свое негодование, вспоминая о том, что лишний шум однозначно привлечет внимание, а ему разумеется не хотелось, чтобы его план был сорван по собственной глупости.
Днем он попросил Джима воспользоваться своим служебным положением и оцепить одну из отдаленных беднейших улиц Старого города, Крествуд-стрит, которая примыкала непосредственно к восточному берегу Потомак и входила в зону оккупированных районов.
Джастину было необходимо избавиться от тела, и он рассудил, что лучший способ — это обставить смерть Гейта так, будто бы убийство произошло в Старом городе, во время боев. Бивер согласился посодействовать — в творящейся неразберихе не сложно было сослаться на необходимость более тщательной проверки ветхих зданий, в поисках уцелевших бандитов или оружия, и это временное оцепление не могло вызвать подозрения у командования.
В восемь вечера, как только стемнело, Джим послал нескольких солдат из своего взвода на патрулирование, полностью перекрывая доступ на Крествуд-стрит, временно отрезав путь обитателям этих трущоб, где все было отмечено печатью безысходной нищеты и закоренелой преступности, дав Джастину час времени. В зыбком свете горящего на углу фонаря, бросающем колышущиеся тени, эта улица, тихая и безлюдная, казалось, была населена только призраками. Окна в домах, в основном, были наглухо заколочены так, что даже скудное свечение из комнат не могло выдать присутствие ни одной живой души в этом болоте.
Калверли позвал с собой своего верного слугу — Гарри, почему-то решив, что этот тощий, слегка инфантильный, но благожелательный и исполнительный подросток, не особо сильный физически, но крайне старательный и напористый, не удивится столь кошмарной по своей сути просьбе. Всего-то помочь ему сбросить тело в реку и довершить преступление, приняв в нем непосредственное участие. Этот, довольно милый в понимании Джастина ребенок войны, вырос на улицах и сам неоднократно, однако нехотя, рассказывал допытывающемуся Джастину о той жизни, и из его красочных, но коротких рассказов, Калверли подытожил один простой факт — Гарри был готов ко всему. Он довольно хорошо изучил этого мальчика, чтобы быть уверенным в нем, как в самом себе.
А учитывая свое шаткое душевное состояние — Джастин полагал, что из них двоих толку будет больше именно от смышленого Гарри, чем от него самого, неспособного здраво мыслить, периодически «выпадающего» из реальности, мучимого головной болью и отравлением. Хотя другого выбора у него все равно не было, и как бы он не противился необходимости ввязывать в это кровавое дело своего маленького слугу — он все равно был обречен сделать это. Бивер, не теряя времени, занялся отцеплением, и отправился в штаб батальона, так что Джастину пришлось обратиться за помощью именно к Гарри, мирно чистящему сбрую в конюшне.
Когда Джастин с трепыхающимся сердцем подошел к нему, едва озвучив свою мысль, с трудом ворочая языком, но абсолютно его не чувствуя — в ответ он получил вполне взвешенный и осознанный ответ:
— Разумеется, мистер Калверли. Я подготовлю карету.
Гарри, крепко державший тело Гейта за ноги, наконец, собравшись то ли с силами, то ли с духом, перекинул их через невысокий парапет и промычал, недовольно чертыхаясь при этом:
— Тяжелый, зараза…
Мгновение спустя, Джастин, удерживающий его под руки, поднял бездыханное, одеревеневшее тело, подтянув его чуть вверх, перекатывая на бок. Еще раз оглядевшись, он разжал пальцы, отпустив Кристофера и тот медленно скатился к воде, упав в темные плотные объятия реки Потомак, которая приняла его, мягко и ласково укрыв в своих глубинах.