— Bon voyage, мой милый друг, — прошептал Джастин, склонившись над водой, ощущая накатившую на него опустошенность и усталость.
Во всем этом действе была такая дикость и бесчеловечность, что Джастина обожгло собственной ненормальностью и чудовищностью. Чем пристальней он всматривался в чернильные всполохи сомкнувшейся над телом воды, тем более зловещим казался ему этот тихий, туманный вечер. В самом воздухе парила та радостно-тревожная избавленность от смерти, которая преследовала Джастина, пока Гейт находился в доме, запертый в собственном кабинете, словно бы он мог подняться с дырой в сердце и пойти мстить за свои страдания, обернувшись яростным духом возмездия.
Теперь, когда безумец был убаюкан холодными водами северной реки, Джастин испытывал некое отрешенное спокойствие, но непоправимость свершившегося повергала его в меланхолию и отчаяние. Он знал, что в мире существуют разные виды смерти. Такие, когда тело остается видимым, когда его оплакивают родные, точно зная, отчего их близкий покинул этот свет, или такие, когда оно исчезает бесследно, вместе с отлетевшей душой, когда уже никому и никогда не узнать правду о случившемся.
Безумное желание охватывало его — бежать, куда глаза глядят, в эту же ночь — укрыться ей, как одеялом или запереться в своих комнатах, чтобы наедине с самим собой созерцать свое крушение, постичь его во всей полноте.
Весь его организм стал жертвой того крайнего измождения, когда все сознательные функции почти прекращаются и движения перестают соответствовать друг другу, становясь хаотичными и рефлекторными. Джастин чувствовал себя неспособным больше сдерживаться, бороться, действовать, каким бы то ни было осмысленным образом. Силы ему придавал тот факт, что тело его бывшего друга уже начинало разлагаться, находясь в одном доме с его матушкой и маленькой племянницей, и он меньше всего хотел бы, чтобы им стало известно о его преступлении.
Но теперь все было кончено, и к нему явилось осознание своей слабости, осознание неизбежности всего того, что произошло. Последние двое суток окрасились в ярко-бордовые и пурпурные тона пульсирующей агонии. Всё его существо, казалось, потряс внезапный удар; Калверли ощущал слепую потребность освободиться от всех этих темных остатков сознания.
Наконец-то, вся его тоска вылилась в одну отчаянную мысль: «Пусть будет, что будет, я тоже готов встретить свою смерть».
Размышляя об этом Джастин не замечал, как пытался дозваться его Гарри, покорно топчась позади него, пока внезапно хлестнувший в лицо холодный ветер не вернул Калверли к действительности.
Невыносимая боль, которой он ничего уже не мог противопоставить, сдавила его грудь, когда он отошел от парапета, ступая по разбитой дороге, вдоль которой тянулись покосившиеся сараи, покрытые рассохшейся дранкой и двухэтажные, опустевшие дома, низко просевшие в сырой береговой земле. Тут и там торчали чахлые деревья, словно притаившиеся соучастники, в молчаливом ожидании. Во всей безотрадной, разрушенной улице, казалось, присутствовала угроза, витало недоброе предзнаменование, признаки обреченности. Кругом — ни птиц, ни зверей, ни насекомых и только ветер стонал, путаясь в голых сучьях мертвых деревьев, серая трава, склоняясь к земле, шептала той страшную тайну о том, что только что произошло.
Джастин обессиленно облокотился плечом о дом и заскрежетал зубами от боли в сердце: ему казалось, что он уже целую вечность носит ее с собой - она сковывала его движения, словно свинец. Его мысли угрюмо прокручивали в голове события минувших дней, когда он лишился за раз всего, что держало его среди живых. Глядя на зловещий союз мрака, безмолвия и одиночества — в нем рождается смутное ликование собственного поражения, когда больше нет сил бороться и можно сдаться, зная, что никто не осудит за малодушие.
Он больше ни в чем не нуждался, кроме живой души, на замену той, что за последние двое суток — разлетелась под хмурым северным небом, угасла, оставив после себя лишь пепел страшного горя и раскаяния.
Он повернулся к Гарри и сдавленно произнес, глядя мальчику в глаза, желая разбить плотную тишину мертвецки тихой улицы:
— Теперь все закончилось.
— Да, — серьезным, ровным голосом подтвердил тот и неуверенно взял его за руку, хотя раньше не позволял себе никакого телесного контакта.
Джастин почувствовал, что от этого жеста ему стало намного легче, и улыбнулся, когда Гарри спокойно сказал:
— Нам пора, мистер Калверли.
На следующий день Джастина разбудили федеральный маршал в компании с прокурором, которые явились в дом Гейта с закономерными вопросами: «Когда, где и с кем видели в последний раз», и несколько наводящих вопросов, на которые Джастин отвечал довольно расплывчато, точно зная, когда промолчать, когда сказать что-то не вполне достоверное, но правдоподобное. Он держался с редкой непринужденностью, как человек, который и так обречен на скорое возмездие, уже не страшась человеческого суда, здраво и рассудительно отвечая, поражаясь собственному хладнокровию, но, определенно, радуясь ему.
«Видимо, смерть моя близка, ведь даже кровь уже теряет свой жар и стынет».
Джастин внутренне ухмыльнулся тому, с какой дотошной старательностью служители порядка и закона пытались вытащить из него нечто более весомое, чем то о чем он им сообщил с явной скукой и отрешенностью на лице, что, несомненно, выводило их из себя, но они не смели показать этого, опасаясь оскорбить уважаемого члена общества. Джастин прекрасно понимал, что громкое дело о пропаже конгрессмена — это вулкан, готовый в скором времени затопить лавой негодования весь штат, но всколыхнуть следствие могло лишь чудо.
«Глупцы. Я был на допросах в Вайдеронге, я пережил войну. Неужто, вы наивно полагаете, что я совершу ошибку и брякну хоть одно лишнее слово?» — эта мысль не просто веселила Джастина, впервые за все время заставив коротко рассмеяться, но и вселяла уверенность в своей безнаказанности.
Когда назойливые посетители отправились восвояси, Джастин спокойно закурил, стоя на веранде и провожая их слегка напряженным, но довольно веселым взглядом, зная, что у них на него ничего нет, и копать теперь будут под каких-нибудь бандитов, а в итоге убийство спишут на последнее отребье.
Во всех газетах, наперебой, красовались заголовки о резне в Старом городе, где был зверски убит республиканец и известный нефтяной бизнесмен, тело которого всплыло у восточного берега реки. Всем было понятно, что это убийство запомнят, хоть оно и было совершено при столь туманных обстоятельствах.
Джастину было глубоко плевать, потому что теперь ничто не имело для него значения. Ничто не могло возжечь жизненным пламенем его упокоившееся сознание.
Все краски мира сгустились вокруг старого погоста, хранившего покой своих постояльцев в глубокой, сырой лощине, заросшей редкой травой, мхом и вьющимися стелющимися сорняками, и каждый день, в объятия сырой земли, в ее могильные глубины, опускали всё новые тела, среди которых, вероятно, был и его Алекс. Джастин не мог найти в себе силы отправиться туда, да и смысла в этой вылазке было крайне мало, ведь, скорее всего, Алекса уже предали земле.
Калверли становилось плохо, сердце его колебалось от одной только жуткой мысли, что его любимый и самый родной человек гниет в сырой вечной мгле, недвижимый, словно риф, одиноко покоится в холоде, который уже не сводит лютой судорогой его мертвое тело. Было страшно осознавать, что ни одна черта его красивого лица больше не исказится от лютой злости или не дрогнет в саркастической улыбке уголок губы, не прозвучит родной голос, проникая внутрь него, клубясь теплыми волнами на огрубевших, каменистых берегах души.
***
В тот же день конторщик банка доставил в дом Калверли деньги, которые тот снял со своего счета и выплатил их Гарри, как внеурочные. Тот долго отнекивался и даже попытался убежать от настойчивого Джастина, но в итоге он вынудил упрямого мальчишку принять золото и пожелал ему удачи, сказав, что уезжает домой, в родной Техас. Навсегда.
Шерри, раздавленная известием о смерти Кристофера, недовольно покачала головой, с мягкой и скорбной настойчивостью отговаривая его, настаивая, что это глупая затея, ведь Реконструкция Юга еще не окончена и их родной штат находится в послевоенных руинах. Джастин заявил, что намерен привести землю, принадлежащую его семье по праву — в порядок, восстановить их плантацию и отстроить особняк заново, возродить его из пепла. Шерри не стала спорить с сыном, глядя в его потухшие глаза, она только надеялась, что там, дома, в Техасе, он сможет снова почувствовать вкус к жизни.