Джастин давно имел на руках документы, подтверждающие его права на владение плантацией, при содействии Криса, вернув конфискованные земли одним из первых. Но истиной причиной его быстрого бегства стала невыносимая, тянущая тоска, которая рвала и кромсала его, и он понял, что оставаться в столице — больше было не в его силах. Слишком многое связывало его с этим городом, и Джастин стремился поскорее разорвать это единение. Он оставил матери все свои сбережения, и часть денег Гейта, которые он перевел на другой счет, еще при его жизни. После чего собрал вещи и сел на вечерний поезд на Юг — там, решил он, ему будет легче отбывать свое добровольное заточение.
Уже стоя на платформе в предвкушении дальнего пути к родным краям, Джастин, едва вспомнив, отдал Джиму, который провожал его в дорогу, наградной револьвер, исполнивший для него свою кровавую службу, со словами:
— Возвращаю, как и обещал.
Теперь, оглядываясь назад, он с трудом верил в то прежнее, светлое времечко, когда разум его и тело составляли единое целое, до того, как мир обрушился на него, и в одно пронзительное мгновение он потерял все, что любил в жизни.
Виною его безмолвного кошмара стала мгла, застлавшая рассудок, и неуловимая, непостижимая природа тех ужасов, что навлекли на него эту мглу. Она пришла в жизнь Джастина со смертью Алекса, превратив Калверли в искалеченного морального урода или бледную тень некой безымянной сущности. В потоке бредовых видений, несуществующих звуков и незнакомых, до недавних пор, болезненных и горьких впечатлений потери — Джастин ощутил в себе желание и готовность раствориться в них, или же просто исчезнуть, умереть, уснуть, надеясь, что лицо Алекса навеки застынет под его сомкнувшимися веками и больше не покинет его.
Расстроенные вконец нервы отравляли его и без того безрадостную жизнь. Дни стали так несносно бесцветны, непереносимы ночи, когда мрак вызывал к жизни то немногое, что уцелело от прошлого, нечто бесплотное, подобное призраку, но с каждым днем Джастин увядал все больше. По прошествии всего трех дней, все проблески жизни покинули его.
Он всё глубже погружался в неисчерпаемый лабиринт неизведанного, одинокого и бесполезного существования, чувствуя, как далека от него эта хаотичная, суетная реальность. Без Александра. Без сердца и души. Угасла радость, но, угасая, оставила жгучую скорбь, выпотрошила, выжгла. Исчезло все обычное и привычное, все близкое, понятное и родное, осталось незнакомое, чуждое, чужое и непонятное. Смерть Алекса — эта последняя потеря, потеря последнего — стала для него символом всех утрат, великих и малых, всех лишений, крупных и мелких.
Джастина часто навещало ощущение удушья, тревога снедала его и, прежде всего, то ужасное состояние, в котором пребывают старики, когда чувства бодрствуют и живут, а силы разума забываются сном. Лишь отупение чувств помогло ему сохранить здравыми, память и рассудок. Глупый мозг продолжал бороться, отсекая больные куски его многострадального разума, все глубже погружая его в дымку безразличия и безвременья.
Джастин не ведал где он, и звезды его судьбы исчезли с небес, и над землей сомкнулся мрак, и жители ее скользили мимо него, как неясные тени, и среди них всех он видел только Алекса. Слишком ясно он теперь видел, сколь мелки, изменчивы и бессмысленны все человеческие надежды и сколь ничтожны и пусты порождающие их импульсы, несовместимые с тем, что творилось в его душе, охваченной атараксией⁴¹.
Провожая его, Джим видел вместо некогда веселого и отважного парня — неожиданно и сильно исхудавшего мужчину. Его кожа местами становится серой, глаза проваливаются, утопая в обрамлении синяков, округляются и жутко поблескивают, лоб покрывается сетью морщин, шрам отчетливее выделяется на бледной коже лица, а руки дрожат и подергиваются, как напоминание о том, что его война навсегда останется с ним.
Бой, внутри его разбитого существа не утихнет, и будет вечно сотрясать его оглушающими вспышками страха и огненными всполохами старой скорби утраты. Теперь он остался один.
Джастин, недолго думая, решил забрать с собой в Техас верного рыжего друга — Роужа. Он не желал оставаться в полном одиночестве в разрушенных родных краях, понимая, что так — он долго не протянет, но он должен был влачить свое бремя, бездумное существование, просто из невозможности прервать это глупое представление.
— Береги себя, сынок, — еще раз оглядев его, напутствовал Джим, крепко обняв друга на прощание. — Я буду ждать тебя погостить. Не думай, что так легко отделаешься от меня.
— Лучше ты приезжай ко мне. Адрес знаешь, — ответил ему Джастин, сосредоточенно наблюдая за тем, как прибывает на станцию очередной паровоз. — Всегда буду рад тебе.
41. Атараксия — («невозмутимость, хладнокровие, спокойствие») — душевное спокойствие, невозмутимость, безмятежность. В стоицизме атараксия часто близка апатии (отрешение от всех страстей, освобождение от чувства страха и проблем окружающей действительности). В психологии — состояние полного отсутствия страха (как правило после пережитого эмоционального стресса).
3 июня 1866
После того, как прошлым вечером Джим проводил Джастина домой, он с головой ушел в работу, чтобы побыстрее собраться с мыслями, которые полностью занимал облик измученного Джастина, не давая ему покоя, разбивая и кроша его офицерское спокойствие.
Окружная тюрьма Литл-билл, где содержались все заключенные бандиты — была переполнена. Вся внутренность тюрьмы походила на склеп: десятки наглухо замкнутых дверей, за которыми томились узники, и все больше они походили на ряд гробов, поставленных стоймя. Джим быстрым шагом пересекал мрачные длинные коридоры, мимо камер смертников с их ожидающими конца обитателями, держа в руках папку с официальными бумагами и специальным указом губернатора о применении высшей меры наказания для всех участников конфликта.
Уныло перелистывая страницы, Джим бегло читал фамилии уже не существующих людей, казненных вчера, в первой группе осужденных, и просматривал личные дела заключенных, краткое содержание обвинения, пометку, сознался ли арестованный, дату исполнения приговора. На такой должности вплотную сталкиваешься со всей грязной работой и Бивер, при всем своем диком желании, не мог отказаться от этой проверки, потому что ему было приказано осуществить в этой тюрьме контроль за исполнением распоряжений центральной власти.
Адъютант шел рядом, рассматривал свои ногти, изредка комментируя отчет. Джим оторвал глаза от документов, глянув в грязное, треснувшее окошко: где на заднем дворе тюрьмы группа людей, со стриженными наголо головами, усердно работала лопатами. Некоторые стягивали тела с телеги, другие тащили трупы по траве, скидывая их в глубокие рвы. Старое городское кладбище уже было переполнено, поэтому оставшихся заключенных решили предать земле в общих ямах, на небольшом тюремном погосте. Все это вызывало у Джима нестерпимое, гнетущее чувство отвращения и усталости.
— Как видите, лейтенант Бивер, вчера мы казнили больше четырех десятков человек, — говорил адъютант, когда они остановились у последней камеры. — В этой группе семнадцать заключенных. Через час мы и с ними разберемся. Они последние.
Джим коротко кивнул, чувствуя удушливый запах нечистот и сырости, идущий из камеры.
Пленники, кровожадные негодяи, ранее вселяющие страх и ужас, лежали вповалку за тяжелой решеткой; некоторые, укрывшись гнилыми одеялами, другие — на холодном камне. До Джима доносилось их хриплое дыхание, чей-то кашель. Холодный ветер задувал в маленький лаз в стене. Один из заключенных, поджав ноги, резко сел между своими товарищами, с невероятным усилием этот мужчина поднялся и, переступая через других людей, подошел вплотную к толстым прутьям.
— Бивер? Джим Бивер? — хрипло осведомился он, глядя внимательными больными глазами на офицера, который в нерешительности замер, всматриваясь в разбитое, покрытое слоем грязи, с широко открытыми глазами, лицо преступника.
Вид его был ужасен: весь в крови, в разорванной рубахе, он еле двигался, прихрамывая и обеими руками держась за живот. Джим мог бы дать ему и пятьдесят лет, но он сильно сомневался, что этот мужчина его ровесник, скорее он гораздо младше, чем выглядит в данный момент.