— Не припоминаю вас в числе своих знакомых, — сурово нахмурившись, резко ответил Джим, но с места почему-то не сдвинулся, вслушиваясь в этот низкий, хриплый, обессиленный голос, прозвучавший, как эхо из какой-то другой, полузабытой жизни.
— Вы не знаете меня, но я знаю вас. Вы лучший друг Джастина, он часто упоминал ваше имя… Я не мог ошибиться. Скажите, он успел выбраться? — отчаянно, с каким-то удивительным напором, проговорил мужчина.
Он был напряжен, на грани дрожи, в бледном свете камеры, его зеленые глаза казались мертвыми, от них разбегалась сеть глубоких морщин, словно высеченных по коже, как не самая искусная резьба по дереву. Удивительное выражение его лица сразу же приковало к себе и поглотило все внимание Джима. В тот первый, короткий миг, когда они заговорили, он сосредоточенно вгляделся в окровавленное лицо, пытаясь понять, кто перед ним. Джиму захотелось не выпускать этого человека из виду, узнать о нем как можно больше, хоть он и должен был идти в кабинет коменданта тюрьмы и заниматься отчетами.
— Вы знакомы с мистером Калверли? — не вполне веря услышанному, холодно переспросил Джим.
В нем появился спокойный и в то же время пытливый интерес к странному человеку, по ту сторону решетки. Тот выглядел изможденным и совсем дряхлым. Грязный, обросший многодневной щетиной, он мало чем отличался от окружающего его сброда, однако сейчас Джим успел рассмотреть, что рубашка у него хоть и драная, но из тончайшей ткани, кое-где сохранились и обтрепанные кружева, а щегольские, заляпанные грязью сапоги сшиты из дорогой кожи.
— Да. Мы… близкие друзья, — тонкие, разбитые пальцы беспокойным движением крепко обхватили толстые прутья, до хруста в суставах.
Тусклые глаза и бледные, плотно сжатые губы выдавали в нем немалое волнение и Джим, подозрительно сощурившись, заявил:
— Не скажу, что этот факт радует меня. Джастин Калверли мне, как сын и меня крайне огорчает, что он имеет знакомство с такими, как вы.
— Значит живой, — руки, отчаянно сжимавшие решетку, чуть расслабились, с лица, казалось, исчезло то неуловимое отражение потери, которое Джим принял было за малодушный страх осужденного на смерть.
— Не осуждайте меня и не равняйте с этими людьми, даже не узнав моего имени, — не отводя взгляда от его хмурого лица, сказал пленник, кивнув в сторону заключенных за его спиной, и голос его дрогнул, словно бы он пытался повысить тон, но вместо этого, резко закашлявшись, выдавил:
— Вам знакомо оно, уверяю. Не удивительно, что вы не узнали моего лица, но хоть прежде мы и не встречались — вам прекрасно известно кто я.
— Сэр, лейтенант, разговаривать с заключенными запрещено, — быстро вставил свое слово взволнованный адъютант, как только между мужчинами повисло напряженное молчание.
— Я и без вас знаю правила, но будьте любезны — отойдите и дожидайтесь меня, — не поворачивая головы к нему, резко отозвался Джим, внимательно вглядываясь в лицо заключенного, медленно понимая суть сказанных им слов, но совершенно не радуясь своим догадкам.
В мозгу Бивера возникли смутные и противоречивые мысли о громадной силе этого ума, об осторожности, алчности, хладнокровии, о коварстве, кровожадности, торжестве, радости, которые были стерты невероятным ужасом и бесконечным отчаяньем. Это показалось ему крайне знакомым.
Со страшной бледностью на лице и жутким блеском в воспаленных глазах мужчина походил на безумца, будто даже этот мимолетный зеленый взгляд, позволял прочесть историю его долгих лет, скитаний, трагедий, оставивших отпечаток в каждой его черте. Серебряный крестик, покрытый засохшей кровью, блекло сверкнул у него на груди, и Джим увидел рванную, не особо глубокую, но кровоточащую полоску чуть выше ключицы, оставленную, очевидно, ножом.
— Теперь мне все ясно, мистер Эллингтон, — тихо произнес Джим, удостоверившись, что адъютант отошел на приличное расстояние, как ему и было велено. — Но признаюсь — я обескуражен. Неужели вы не подвластны смерти? Вы дважды воскресли из мертвых, как вам удалось на этот раз?
— Гейт… он заплатил капралу, чтобы тот по-тихому избавился от меня, — с особенной осторожностью ответил капитан Эллингтон, оглянувшись на бандитов за его спиной, но никому из этих обреченных людей не было до него никакого дела. — Щенку не больше двадцати пяти, он простой деревенский парень, хотя и достигнувший неплохих успехов на службе, мне кажется, ваш Гейт доверял ему… однако я смог перекупить его. Я заплатил огромные деньги за помощь в инсценировке собственной смерти — столько в армии не получить и за несколько лет. Со стороны могло показаться, что он действительно перерезал мне горло, но порез был поверхностный, не особо глубокий. Это и требовалось. В довершение всего, я сказал капралу, чтобы он отнес Гейту одну вещь, что полностью убедило бы его в моей смерти, — рука капитана скользнула в безвольном порыве к прямой тонкой линии, вдоль ключицы, все еще сочащейся кровью и Джим увидел как на пальце его тощей руки, сквозь слой грязи проглядывается светлая полоска, по всей видимости, от кольца. — Я давно знал, что Гейт охотится за мной. Тот мальчуган, Гарри, которого я подослал наняться на работу к Джастину — шпионил для меня в его доме. Я знал, кто такой этот Гейт и что он придёт за мной, но я не мог признаться Джастину, что мне всё известно. Я не мог подвести под удар и его. Мне пришлось разыграть это чудовищное представление, иначе я действительно уже был бы мертв. К несчастью, мне так и не удалось скрыться из Старого города.
Он стоял тяжело опираясь на решетку, говорил быстро и рвано, с придыханием; из его горла вырывался свистящий шепот, когда наклонившись он порывисто дотронулся нервно подрагивающими пальцами до синего мундира Джима, заставив того слегка отпрянуть от этого прикосновения:
— Я прошу вашей помощи. Свяжитесь с Джастином, передайте ему, что я здесь. Пусть меня вытащит отсюда, умоляю вас…
— Мистер Эллингтон, я никогда не питал к вам особой симпатии, скорее даже наоборот, — Джим поправил свой мундир, чувствуя, как от одного легкого, практически невесомого прикосновения этих пальцев, ощутимо жжет через плотную ткань, казалось само нутро, но он быстро встряхнулся, переставая накручивать себя. — Вы разрушили жизнь этого молодого человека, искалечили его душу, а теперь просите, чтобы я оказал вам такую услугу, рискуя своей жизнью, ради спасения вашей? Вы не заслуживаете той боли, которую он перенес из-за вас, капитан. Вы явно не в своем уме, если полагаете, что я подпущу вас к Джастину еще хотя бы раз.
Это была чистая правда, ведь Джим питал глубокое презрение к этому извергу, который выжег его страну, убил тысячи его соотечественников и разбил сердце его доброго друга. Своими дьявольскими эскападами и жестокостью, этот человек вгонял в дрожь, даже, самых прожженных негодяев, и Джим, пребывая в твердой уверенности, что сейчас увидит в нем какие-то зловещие признаки сумасшествия, пронзительно вглядывался в усталое лицо, выискивая ту необузданную ярость и недуг гордыни, которые прославили безумного северного офицера, в свое время.
Джим всегда полагал, что Эллингтон — свирепый демон с горящей серой вместо внутренностей и огнем вместо крови, сотворенный злыми силами на мучение людям. Человеческие законы всё еще грозили этому зверю скорым возмездием; Джим считал, что это единственный способ избавиться от такой напасти, как Александр Эллингтон. Джим слышал от некоторых офицеров, что тот был поражен страшной мозговой болезнью и многие говорили, что капитан неоднократно проходил лечение, но безрезультатно.
Александр был хитрым, двуличным, жестоко любопытным, с опустошенной душой, привыкшим обращать — благодаря привычке к анализу и беспощадной иронии — самые горячие, самые непосредственные душевные порывы людей в ясные и холодные выкладки. Он любил смотреть на всякое человеческое существо, как на объект психологической спекуляции, кусок безвольного мяса. Бивер был уверен, что Эллингтон не способен на любовь, на великодушный поступок, на самоотречение, на жертву, являясь погрязшим во лжи, гадливым, сластолюбивым, циничным, подлым.
Он так же читал газеты, где говорилось, что Эллингтон — предатель Союза, но это ничего не меняло, ведь он сам видел, находясь у Вашингтона, как изворотлив и хитер этот безжалостный человек, как ловко он манипулировал, ради того, чтобы вдосталь нахлебаться южной крови, чего бы это ни стоило.