Покрутив в руках ручку, он так и не решился ничего написать, и отошел от стола, сев на стул, в ожидании коменданта, решив, что Джастину легче дважды смириться со смертью Эллингтона, чем пережить его неожиданное воскрешение из мертвых во второй раз.
Эпилог
Под бременем всякой утраты,
Под тяжестью вечной вины
Мне видятся южные штаты —
Еще до гражданской войны.
Люблю нерушимость порядка,
Чепцы и шкатулки старух,
Молитвенник, пахнущий сладко,
Вечерние чтения вслух.
Мне нравятся эти южанки,
Кумиры друзей и врагов,
Пожизненные каторжанки
Старинных своих очагов.
Мне ведома эта повадка —
Терпение, честь, прямота, —
И эта ехидная складка
Решительно сжатого рта.
Я тоже из этой породы,
Мне дороги утварь и снедь,
Я тоже не знаю свободы,
Помимо свободы терпеть.
И буду стареть понемногу,
И может быть, скоро пойму,
Что только в покорности Богу
И кроется вызов ему.
(Дмитрий Быков — «Под бременем всякой утраты…»)
27 июня 1866
«Я хочу, чтобы у тебя было место, куда ты смог бы вернуться, когда это всё закончится», — сказал ему когда-то Алекс, еще в те мрачные серые дни, озаренные всполохами минувшей войны, когда он решился пойти против своей страны и отречься от своего долга, прилагая максимум усилий, чтобы отвести вражеский взгляд от Техаса.
Александр делал всё, что было в его силах, и даже больше, чтобы сберечь тот мирный уголок в родных краях Джастина, тот, который он никогда не видел, то укромное место, куда бы Джастин захотел забрать его с собой, чтобы скрыть от посторонних глаз и навсегда оградить от боли.
Голос Алекса, чей звук, бережно хранимый памятью сердца — возвращался к нему в тишине старого родного Остина, как напоминание обо всех их стараниях, непрерывной борьбе, которую они вели. И разом, Джастину становится необыкновенно тепло на душе, когда этот голос, эти короткие, шепотом произнесенные фразы, эти шаги за спиной, мерещившиеся постоянно в полумраке сумерек, одним взмахом вырвали Джастина из когтей страха перед судьбой, который делает человека таким ужасающе одиноким.
Эти иллюзии, ожившие мечтания воспаленного сознания, стали для Джастина дороже собственной спасенной жизни, этот голос, что дороже материнской ласки и сильнее, чем любой страх, он — самая крепкая и надежная на свете защита, — ведь это голос потерянной любви, той, что не удалось сберечь, но которая останется с ним навечно.
Казалось, что вместе со смертью Алекса по всей Америке начал расползаться смертоносный недуг. Джастин предощущал в своей стране черное проклятье, довлеющее над знакомым ему миром, как долгая ночь, неотвратимо спускающаяся на землю. Ему до сих пор не удается поверить в реальность произошедшего, и только в немые, отягощенные печалью предрассветные часы, когда невозможно уснуть, он переставал сомневаться в подлинности своего несчастья. Несомненно, труднее всего было привыкнуть к состоянию блаженного покоя — после всего к чему он привык, когда жизнь сквозняком пропускала в комнаты его души назойливо моросящий ветерок этих воспоминаний.
Джастин начал отстраивать свой старый дом, не скупясь на средства и силы, ежедневно шатаясь по плантации и наблюдая, как продвигается работа, нервируя строителей своими придирчивыми капризами. Каждый вечер он возвращался в свой номер в гостинице, и придавался ночному забвению, чтобы задолго до рассвета открыть глаза, лежать, тупо уставившись в потолок, уже не в силах заснуть. Каждое утро он приезжал на свою разоренную землю и прогуливался по знакомым с детских лет местам, вспоминая те крохи прошлого, что еще не успели стереться войной. Здесь царила тишина настолько не ведающая городской суеты, стука колес или шума ремесел, что когда сюда долетало эхо далекого колокола, он звенел как музыка памяти, такой отдаленной, словно всплывшей из иного мира.
Остин жил и развивался, процветал под пятой нового Союза, а Джастин загибался и усыхал, под тягостью своей опустевшей жизни. Высшее общество Остина с восторгом восприняло его возвращение домой, и приглашения посыпались на юношу словно из рога изобилия. Как обычно, в тесном мире денег о богатстве молодого бизнесмена Джастина Калверли — тоже знали не понаслышке. Так что каждый старался первым заручиться его расположением и поддержкой. Джастина тяготило навязчивое внимание к его персоне, и он вовсе не торопился занять положенное ему место в обществе, но чтобы отвлечь чем-то свой ум, и не прослыть закоренелым отшельником, возбуждая ненужные слухи, он иногда всё же участвовал в городской жизни.
Ему и впрямь дышалось свободнее чем когда-либо под этим бескрайним американским небом. Свобода, которую он так тщательно оберегал в годы бунтующей юности, которую рьяно пытался вернуть, находясь в плену, а после, отвоёвывая своё право у Кристофера в заточении — казалась ему никчемной, неким удручающим фактором сопровождающим его на каждом неверном шагу. Теперь, он был свободен поступать как вздумается, разорвав все цепи. Но Джастин готов был, не раздумывая, отречься от своей обретённой победы и кинуть эту чертову свободу всем демонам на растерзание, лишь бы всё стало как прежде — он готов был принять свою прошлую роль бессильного невольника, когда Алексу ещё ничего не угрожало. Забыть навеки о собственном покое, только бы он был жив.
Каждую ночь вновь и вновь распиная истерзанную память на широко распахнутых крылах, Джастин воскрешал в воображении один и тот же образ — его образ. Светлые жесткие волосы, точеные черты лица, решительный взор ярких зеленых глаз, которые завораживали и лишали дыхания. Плазма мечты — боль разделения. Мечта продолжает жить после того, как тело похоронено.
Отрешенный от реальности мира Джастин ходит по улицам, наделенный тысячей ног и глаз, антеннами, улавливающими малейший импульс к минувшему и память о нём. В этих бесцельных хождениях, он то и дело останавливался, чтобы заглотнуть целиком ещё живые лакомства прошлого, а через секунду после этого — сжать зубы, удерживая внутри раздирающие горло и душу рыдания. Ночь проходит, а днем он вновь, словно живой мертвец, бродит бесцельно по плантации, слыша, но не слушая, как кипит работа над его домом, не совсем понимая, почему он ещё в силах пребывать в этой пустоте.
Джастин остановился у лесополосы, вдыхая свежесть и размеренное спокойствие этих мест — непроницаемая тишина леса, сверкающая беспредельность зелени и необъятность сливающихся с небом полей. Чистейшая лазурь небес и густой туман, пробирающийся по лугам на невидимых лапах, изумрудно-зеленые холмы весной, а осенью — уходящие за горизонт горы из чистого серебра поседевшей травы.
Солнечные дни и звездные ночи, и увиденный его глазами свет — вновь предстает перед ним, как мир вечного порядка, красоты и гармонии. Само это место настолько грандиозней, величественней всего, что может надеяться создать человек, что оно вызывает у него чувства смирения и почтения, какие не часто встретишь в современном человеке. Состояние неизвестности наполнило его тревогой, и Джастин почувствовал себя несчастным земным скитальцем, явившимся в далекие, древние места, охраняемые неведомыми силами.
Типичный южный уголок — сонный, тихий, теплый. А дальше виднеются иные горы — хребет американского мира, выросший в разгар войны и разделивший страну надвое. На севере — черные клыки, выступающие в далеких землях, в реальности невидимые за тысячи миль, но такие высокие, что теряются в бесконечности облаков, а основанием припадают к земле, громадные и угрюмые, как свирепые северные великаны. Они вызывали в Джастине животрепещущее волнение, тот, прошлый для него мир — жизнь в Вашингтоне. Родные края Алекса, те к которым Джастин так и не смог привыкнуть, которые возненавидел с первого взгляда.
Он чувствовал успокоение в эти недолгие минуты безмолвного созерцания, но каждый раз оно покидало его и заставляло идти дальше, неведомо куда и для чего. Иллюзии рассеялись, пламя страсти погасло и ушло вместе с Алексом. Душа его искренне плакала над руинами прежней жизни, беспощадный рок низвел его до состояния жертвы, что улыбаясь, шла на заклание, уже не веря в лучший исход и медленно умирая внутри себя.
В благосклонной атмосфере окружавшей его природной нежности, вынужденного спокойствия и праздного размышления, зародилось в нем желание смерти, еще более сильное, чем прежде. Он был все еще далек от того, чтобы осознать это, и чувствовал лишь неясный страх при мысли о том, что снова придется жить, терпеть удары судьбы, которые он уже не в состоянии выдержать. Это была чисто физическая тяжесть, поднимавшаяся из глубин его существа, как что-то плотное и громоздкое, невыносимо довлеющее над ним. Парень прислушивался к себе, ощущая неровные удары своего усталого сердца, и ему хотелось опуститься на землю, под этой непосильной ношей и не подниматься больше; хотелось лишиться сознания, забыть, стать инертной массой и выдохнуть из себя жизнь.