Быть бедным, считал Джастин, не страшно. Весь ужас положения в том, что нельзя скрыть свою бедность от других. Бедность не порок, нет, бедность — недостаток; к стеснённым обстоятельствам его семья привыкать не собиралась, в то время как самому Джастину было глубоко наплевать, отваливаются ли подошвы от сапог, куплена ли его рубашка в доме моды или же на базаре, как и всё равно, что у него не изящный дождевой зонт, а простой, самодельный, из козьей шкуры, лишь бы этот зонт мог служить ему. В конце концов, он как бы сдружился со злополучным новоиспечённым статусом банкрота. В этом отношении его родственники «принципиально» расходились с ним во мнении, всячески пытаясь скрыть свою только что начавшуюся нужду.
Джеральд быстро нашёл для Джастина невесту: англичанку ирландского происхождения, девушку из высшей европейской знати — Женевьев Донохью, семья которой была на особом счету в Старом Свете и здесь, в Техасе, считалась весьма уважаемой и почтенной. Лучшей невесты не сыскать: титулованная, богатая, знатная, красивая и очаровательная — что могло быть лучше, учитывая сложившуюся ситуацию? Довольно скоро брачный контракт был составлен, и глава семьи Калверли считал, что им крупно повезло. По условиям брачного контракта родовое имение и все оставшиеся земли плантатора передавались семье Донохью, что непременно укрепило бы влияние этой британской семьи на территории одного из самых богатых округов Конфедерации, а Калверли оставляли за собой право пожизненной аренды своего некоторого имущества.
И мало кого волновало, что Джастин после такого унижения терзался бесконечно долгими ночами, потеряв покой, стараясь не думать о том, что его жизнь ещё полгода назад была в его собственном распоряжении, а теперь должна быть продана, заложена, словно лот, пущена с молотка. С тех пор Джастин был сам не свой: в первый раз соприкоснувшись так близко с реальным миром, он вновь захотел позабыть о нём и уйти, чтобы слепыми бессонными ночами накачивать себя то лауданумом, то виски, предаваясь скорби, которая вытягивала из него все соки.
То, что неугомонный Джастин пристрастился к выпивке, не вызывало сомнений. Он практически спивался на глазах у отца и матери — последняя, в свою очередь, считала должным не указывать и не лезть в жизнь сына. Он уже оценивался вполне взрослым человеком, с чем не был согласен Джеральд, считая, что у инфантильного Джастина огромные проблемы. Пьянство, гулянки, проведённые в непристойных барах и салунах ночи, нескончаемые драки, потасовки и прочие глупости, что тот творил, Джеральд переносил очень болезненно, будучи убеждённым, что подобное поведение недопустимо ни одному из членов их многоуважаемой семьи. Только Джастина это больше не беспокоило. Его терпение лопнуло. Он был плотно прижат к стене, ему некуда было отступать. Если и есть что-нибудь в потустороннем мире, то он уже готов был отдать всё, лишь бы исчезнуть и оказаться где-то в параллельной реальности. Но физически Джастин существовал, хоть дух его ослаб до предела, формально, как свободный человек, заточённый в зверинце.
Джефф — вот кто был образцом послушного отцу, уравновешенного, ответственного и порядочного джентльмена, в отличие от своего младшего брата. Меган Калверли также была блистательной ученицей и умницей; в свои годы она уже понимала, как важно знать и чтить законы своих родителей. Ими отец мог гордиться, ведь таким, как кто-либо из них, Джастин никогда не станет; они всегда будут радостью Джеральда, а не его унижением и позором, словно тяжкое бремя, оставляя проблески седины на висках. Единственное, что мог сделать Джастин, чтобы хоть как-то оправдать себя в глазах отца, так это стать на «путь истинный» и жениться. Однако, пока брачный контракт ещё не подписан и на пальце не сверкает обручальное кольцо, которое навсегда отберёт его волю и земли, Джастин упорно продолжал пить и проигрывать последние деньги в покер.
Жизнь его резко изменилась, круто свернув в тёмные дебри. Сегодняшний день должен был стать началом конца, ведь как только будет объявлено о помолвке, пути назад у него уже не будет и он навсегда останется бродить в этой непроглядной чаще — собственная свадьба представлялась ему не просто кошмарным сном, а настоящей пыткой.
Джастин спустил босые ноги на холодный пол и, стараясь не делать резких движений, чтобы не вызвать тошнотворное головокружение, встал с кровати. Зашнуровав ворот рубахи непослушными пальцами и пошатываясь, кое-как доковылял до лестницы; нисколько не смущаясь своего вида, в одном ночном белье спустился в холл, где суетились чёрные слуги, покорно склоняя головы перед хозяином.
Большой зал поместья уже был украшен многочисленными ленточками и оборочками, столы были сдвинуты, освободив место в центре зала, который уже через несколько часов послужит площадкой для танцев. Висящие на окнах роскошные драпировки бледно-голубого цвета сейчас были широко распахнуты, заливая комнату ярким майским солнцем. Прислуга носилась по дому, вытаскивая из погребов дорогие сорта вин и коньяков, а также доставая из бара ликёры и шампанское для более молодого поколения, вычищала пёстрые лоскутные ковры на натёртом до блеска полу. Повсюду слышались голоса и смех слуг, радующихся празднику по поводу помолвки их юного хозяина, звенели приборы и разносился скрежет передвигаемых стульев. Всё было организовано так, чтобы ни у одного из приглашённых аристократов и мелких помещиков не сложилось и тени подозрения о подлинной нищете, скрывающейся под всем этим блеском. Спасибо отцу Женевьев за щедрость, ведь всё должно было пройти сегодня идеально.
***
Джастин уже более двух часов приветливо улыбался прибывающим в дом гостям, мысленно прикидывая, сколько же ему сегодня надо будет выпить, чтобы хоть немного расслабить каменные от напряжения мышцы лица, успокоить нервное подёргивание и желательно вовсе забыться в пьяном бреду, где время пролетает с неземной скоростью. Это было ему практически жизненно необходимо в этот вечер. С самого утра он был несообразительным, раздражительным и беспокойным, порой резким с незнакомыми гостями и грубым со своими друзьями, угрюмым, брюзгливым и придирчивым — словом, в тягость самому себе и всем окружающим. С меланхолией Джастин мог примириться, на дне её даже скрывается некоторого рода удовольствие — изысканная форма самоистязания. Ощущения, сопряжённые с полной подавленностью и недомоганием, отчасти напоминают те, которые вызываются одновременными приступами зубной боли, несварения желудка и жестокого насморка.
На усыпанной гравием подъездной аллее уже не осталось места, чтобы развернуться, из-за количества экипажей и верховых лошадей, которых слуги быстро уводили на конюшню. Джастин так и не обнаружил среди гостей своего лучшего друга, присутствие которого его успокоило бы. Но Кристофера Гейта не было видно, и оставалось только гадать, почему он сегодня изменил своей пунктуальности.
Будущая жена рассыпалась в дифирамбах, разбрасываясь лестными комплиментами направо и налево, вызывая не менее бурные восклицания в свой адрес. Глядя на эту лицемерную, но прекрасную в своем хладнокровии девушку, Джастин видел настоящую графиню, светскую львицу, но никак не любимую домашнюю жену, о которой когда-то мечтал. Он поспешно зашёл в дом и сразу же схватил с подноса проходящего мимо слуги бокал с шампанским. Джастину очень надоедало общество подружек Женевьев, их непрерывное щебетание, заигрывания и ужимки. Но больше всего бесило то, что невеста выставляла его напоказ всем своим подружкам-стервятницам: они, весело переговариваясь, обсуждали широкие плечи, которые сделали бы честь любому мужчине, подтянутую атлетическую фигуру, длинные крепкие ноги и прекрасную тёмную шевелюру южанина, тщательно расчёсанную и лоснящуюся от бриллиантина. В это время Джастин чувствовал себя зверьком в цирке, которого ударами плети заставляли скакать на задних лапках. Его голова, однако, свежа, а нервы неприятно вибрируют. Звуки прыгают по ним, как стеклянные шарики, периодически разбиваясь и впиваясь острыми осколками. Джастину кажется, что он голый и что каждая пора его тела — это окно, и все окна открыты, а свет струится в его потроха, и каждому непременно хочется заглянуть туда.
Сколько времени это продолжается, он не имеет ни малейшего представления — Джастин вообще теряет всякое понятие о времени и месте. Наконец, он впадает в какое-то полубессознательное состояние, уравновешенное чувством безразличия. В воздухе — сдерживаемая буря, тишина перед взрывом, который вот-вот должен прогреметь, и никогда Джастин не был более одинок, чем сейчас, стоя в гуще праздных людей. С этой минуты он решает ни на что не надеяться, ничего не ждать — жить, как животное, как хищный зверь, бродяга или разбойник.