Офицер лишь ехидно усмехнулся, не почувствовав никакого страха, хотя его руки были вывернуты под подозрительным, зверски опасным углом, а ноги хоть и доставали до пола, но не позволяли даже лягнуть противника — сил на сопротивление просто не было, как и толку.
— Джастин, всё это зря, — сказал вошедший за сержантом Эллингтон. — Я предложил тебе по-хорошему поговорить, но ты совершил глупость. Тебе никто не говорил, что твоя гордыня тебя погубит?
— Говорил, — тихо ответил Джастин, смело глядя прямо ему в глаза. — Ли. Генерал Роберт Ли сказал мне то же самое около недели назад. Только звучало это иначе, но суть та же.
Эллингтон почти естественно улыбнулся:
— Что же, о нём я и хотел поговорить с тобой.
— Мы уже на «ты»? — притворно изумившись, хмыкнул пленник и сразу же осёкся, получив звонкий удар по челюсти.
— Не надо со мной шутить, Джастин, — Эллингтон внезапно оказался рядом, так близко, что Джастин почувствовал обжигающе горячее дыхание на своём лице и поспешил отвернуться.
Схватив узника за подбородок, силой вынуждая посмотреть на себя, Эллингтон чётко и отрывисто произнёс:
— Правила игры здесь устанавливаю я, а ты, если хочешь выжить, беспрекословно их соблюдаешь. Тебе всё ясно, я надеюсь?
Отхаркнув вязкий комок крови ему под ноги, Джастин дерзко махнул головой, словно отгоняя назойливую муху, и злобно прошипел:
— Узнаем по ходу дела. Ты же не сказал правила той самой игры.
«Молчи, глупец. Закрой свой рот. Ты никто, ты пленник, они победили тебя и могут делать с тобой что угодно, пока ты болтаешься здесь, как рыба на крючке», — Джастин осознавал свою полную зависимость от этого человека и резко стушевался, понимая, что такое поведение чревато.
Эллингтон презрительно сузил свои лисьи глаза и с силой отпихнул от себя безвольно повисшего на руках парня.
— Узнаем их по ходу дела, — в тон ему ответил он и с этими словами вышел из подвала, оставив Джастина болтаться на цепях.
***
Эллингтон оказался поистине чудовищным мучителем, явно страдающим не от умственного, но душевного расстройства, в чём Джастин с лихвой убедился спустя три дня, проведённых в подвале для пыток. В его «ежедневное расписание», как это называл Эллингтон, входил жуткий душ. Несколько раз на него выливали ледяную воду из огромного чана, и почти сразу же на её место приходил кипяток. Джастин орал в голос, не зная, что лучше — лёд или огонь, так как обгоревшие при пожаре у Вашингтонского леса участки кожи только недавно затянулись и тут по ним приходился новый удар в виде горячей, словно из преисподней, воды. Такие процедуры заметно ослабили и без того больной организм: едва проходил озноб от холодной воды, как его заменяло дикое жжение кожи, особенно там, где были рубцы от ожогов, так до конца и не затянувшиеся. Джастин чувствовал, что лихорадка, почти отступившая, вновь вернулась: его бросало то в жар, то в холод, била крупная дрожь или сотрясало болезненными судорогами, что давало полную уверенность в том, что он снова болен.
Другим излюбленным развлечением капитана были иглы. О да, он был фанатичным ценителем утончённой боли, пронизывающей тело пленника после подобного развлечения. Острые, тонкие, они проникали в самые потаённые участки тела и вызывали невероятную агонию, после которой Джастин чаще всего забывался тяжёлым обмороком, но его быстро приводили в чувство одним из обливаний, после чего всё начиналось по-новой. Эллингтон был настоящим садистом. Ему были известны такие точки на человеческом теле, о которых Джастин не имел ни малейшего представления: под коленом, между большим и указательным пальцами, внизу живота, под ногтями и много где ещё. Именно в такие, особенно чувствительные точки ему вставляли иглы, после чего у него начиналось кровотечение из носа или ушей; в свою очередь, Джастин даже не знал, чем это вызвано и что ему повредили. Кроме этого, были постоянные побои, которые он ежедневно переносил, упорно сжав зубы, чтобы не выдать свою боль любым позорным стоном или криком. Как бы сильно его ни изводил треклятый янки, но при всей своей повёрнутости Эллингтон знал определённую черту, своеобразную грань, за которую никогда не переходил, дабы сохранить жизнь своему пленному. Словно бы прощупывая самые больные места и обходя их стороной, чтобы они немного зажили и можно было опять издеваться над покорным телом.
Упорству и терпению Джастина стоило позавидовать, так как, несмотря на все титанические усилия Эллингтона, парень не сказал ни единого слова насчёт военной тактики генерала Ли. Это немыслимо бесило того, и он сразу же наказывал Джастина за несговорчивость, вышибая из него ответы дубовой палкой с выпирающими из неё шляпками гвоздей. Стоило ли говорить, что собственноручно Эллингтон не делал ровным счётом ничего. Он только садился на стул и, закинув ногу на ногу, смотрел, наслаждаясь спектаклем, иногда вставляя комментарий и давая новые указания сержанту, который и был палачом.
Спустя несколько дней мучительного пребывания в подвале в полном и безоговорочном распоряжении этого на голову больного садиста Джастин уже не мог усомниться в том, что в его теле имеется несколько сломанных костей и отбитые почки, о чём свидетельствовала его моча, с примесью крови. Появился кровавый кашель, время от времени Джастин чувствовал, как в его легких что-то скребётся, после чего он начинал задыхаться. Собственно, это было не самой его большой проблемой, так как проблемой был капитан Александр Эллингтон, который каждый день усложнял своему пленному жизнь. Джастин всё время норовил нахамить, плюнуть в лицо офицеру или оскорбить того любым возможным способом, ведь эта напыщенная высокомерная маска несгибаемого, сильного парня срабатывала чисто на одном голом инстинкте самоуважения — единственной защиты, оставшейся у Джастина.
Понимая, что пленника с каждым днём становится всё сложнее сломать, северянин бесился ещё больше, а Джастин в сотый раз убеждался в своей глупости, проклинал свой острый язык и терпел новые издевательства.
Он день ото дня испытывал странное возбуждение: его мысли путаются и всё плывёт перед глазами, как после выпитого литра ликёра, и при этом возникает дикое желание бежать, спасать свою жизнь, драться, хотя в этом не было никакого толку, особенно сейчас, находясь взаперти чёрт знает где. Тем не менее Джастину хотелось дать любой выход переполнявшему его чувству страха и обречённости, когда ничего не остаётся, как ждать своей участи, зло скрипя зубами.
Одолеваемый самыми разными эмоциями, он при этом молчал как рыба, так и не сказав ни слова о том, что на уме у генерала и когда будет новое наступление. Джастин был уверен, что Норман выжил и уже наверняка добрался до их штаба, где непременно доложил о ситуации Роберту, а тот, будучи отличным стратегом, уже занялся новым планом. Ли обязательно разгромит Вашингтон к чёртовой матери и освободит своих людей, а пока он будет тянуть время столько, сколько это возможно.
Именно эта наивная в своей слепой вере мысль удерживала Джастина на самой грани помешательства, не давая усталой голове полностью отключиться.
— Знаешь, находясь здесь, в изоляции, ты мог бы придумать что-то более правдоподобное, ведь времени на раздумья у тебя предостаточно, — ухмыляясь, в своей скотской манере сказал Эллингтон, увлечённо рассматривая скользящие по телу пленника крупные капли пота.
— Мне осточертело повторять одно и то же! Я ничего не знаю, — устало огрызался Джастин. — А знай я что-то, никогда бы не сказал тебе этого.
— Значит, начнём все сначала. Твой генерал, конечно, самонадеянный придурок каких мало, — задумчиво изрёк Эллингтон, приблизившись к офицеру, в миг сжавшемуся, насколько позволяли оковы. — Но даже для него это было слишком глупо. Ли не хватает военных ресурсов, чтобы так просто перебрасывать войска к Вашингтону. Ваша драгоценная Луизиана терпит поражение, и все южные войска уже несколько месяцев движутся туда, но твоё неожиданное выступление меня, признаюсь, поразило. Нашу блокаду вы бы точно не пробили, даже имея пять тысяч человек. Ещё раз спрашиваю тебя: зачем вы пригнали подкрепление к Вашингтону, если не собирались брать город? Вы что-то вынюхивали в окрестностях столицы? Почему вы торчите на севере, зная, что Луизиана вызывает помощь? И самое главное: где ваш полк собирался соединиться с артиллерийским западным батальоном?