Джастин медленно пришёл в себя, понимая, что всё это не чудовищный сон и если бы это было так, то он давно проснулся бы, — это было реальностью, страшным кошмаром, который творился с ним наяву, здесь и сейчас. Возможно, шок заставил его дёргаться и извиваться, стараясь освободиться в бесполезных попытках. Пытаясь сбросить с себя руки злорадно скалящегося офицера, он получил очередной удар по скуле и сразу же замер, ослаблено падая лицом в пушистый, окрашенный красными пятнами его крови ковёр. Видимо, поняв, что теперь избитый узник не представляет собой никакой угрозы, капитан снял с его запястий ремень.
Эллингтон высокомерно смотрел на своего поверженного противника, любуясь его жалкими попытками прикрыть наготу. Беспомощность поверженного врага волной сладкого возбуждения накрыла его, и он, спустив брюки свободной рукой, а второй вцепившись в его грязные спутанные волосы, наклонился к пленнику.
Джастин испуганно сжался, когда мужчина настойчиво прикоснулся к нему, жёстко разводя ягодицы в стороны, и головка прикоснулась к плотно сжатому анусу. Джастин, уткнувшись лицом в высокий ворс, тихо затрясся от беззвучных рыданий. Отчаянье захватило всю его сущность, и он не мог дальше сдерживаться, когда почувствовал, как в его задний проход медленно входит истекающая смазкой головка, проникая дюйм за дюймом в туго сжатое отверстие. Он сжимался всё сильнее, но давление становилось невыносимым. Неглубокими, но ритмичными движениями своего члена Эллингтон вынуждал юношу дёргаться от резкой боли и протяжной судороги. Джастин, сжав зубы, попытался вывернуться, но сильной хваткой его прижали к полу, лишая последнего шанса освободиться.
— Вот черт… А ты совершенно не тронутый, мой сладкий мальчик, — простонал Эллингтон ему в ухо.
Джастин затрясся в новом приступе оглушительной бури стыда и боли, когда капитан, сопровождая свои слова, чуть приподняв его, провёл горячей сухой ладонью по обнажённому животу, прижимая слабо сопротивляющееся тело к себе, а другой — дотронулся до его вялого члена и крепко сжал, жадно словив болезненный стон.
Калверли призвал все свои оставшиеся силы, чтобы не закричать, когда налитый кровью орган ударил особо сильным толчком, с трудом войдя глубже, заставив содрогнуться его исстрадавшуюся плоть в конвульсии резкой боли, разрывающей внутренности на части. Джастин, скрипя зубами, клял себя, загоняя крик обратно в глотку, как можно глубже, — он не закричит, не покажет, каково ему сейчас, — однако болезненного стона сдержать не смог. Большой, разбухший член проникал в горячую тесноту измученного тела всё быстрее, преодолевая преграду плотно сжатых мышц, погружаясь в тепло. Через несколько секунд глаза Джастина закатились от нестерпимой боли, и он, срывая голос, заорал, совершенно потеряв самоконтроль, когда всё его нутро заполнил пульсирующий орган. Каждую клетку пронзила такая острая волна, что на лбу выступил холодный пот, челюсть свело судорогой, изо рта текла вязкая слюна; теперь он существовал только благодаря этой нестерпимой пытке — он испустил бы дух, если бы агония перестала терзать его нервы, это удерживало его в сознании.
С громким хлопком мошонка насильника ударилась о пылающую жаром кожу Джастина. Если бы он мог сравнивать, то непременно породнил бы испытываемую сейчас боль с раскалённым железным колом, которым, казалось, рвали на части его прямую кишку. С каким-то особым наслаждением Эллингтон начал резкими глубокими толчками вбиваться в сотрясавшееся от муки и рыданий тело, стискивая обеими руками ягодицы, вырывая из сорванного горла Джастина сдавленные крики. Он неизъяснимо наслаждался при виде кричащих доказательств своей жестокости, он хотел насладиться судорогами, порождёнными страхом.
Прошедший через десятки жутких сражений, перенёсший тяжёлые раны, Калверли сейчас мечтал только о смерти, так как терпеть подобные истязания и позор он был не в состоянии. Заплетающийся язык уже не слушался его, а обескровленные губы неразборчиво что-то шептали. Зайдясь в бреду, Джастин, поклявшийся несколько дней назад не просить о пощаде, сейчас нарушал все данные себе обещания, молил, чтобы его отпустили, оставили в покое, просто дали умереть. Видимо, Эллингтон понял его бессвязное поскуливание, но даже и не подумал сжалиться над поверженным врагом: крепкие пальцы сильнее сжали тощие бедра, впиваясь до боли, и Джастин, всхлипнув, зашёлся новым криком, почувствовав, как тот резко меняет угол вторжения, намеренно доставляя ещё больше мучений, с особой жестокостью насилуя свою жертву. Он протяжно закричал, запрокинув голову, когда член, словно лезвие, резанул что-то особенно чувствительное внутри.
Внушительных размеров орган вбивался в него ещё несколько раз сильными глубокими ударами. Джастин обессилел настолько, что у него не хватало сил, даже чтобы кричать, и лишь безмолвно раскрывал рот, уставившись в никуда закатившимися глазами. Истерзанный многодневными пытками он просто оцепенел, больше не чувствовал себя — на второй план отошла вся боль, оставив лишь один полыхающий очаг.
Он абстрагировался от кошмарной реальности — разум медленно заволокло спасительной пустотой, а тягучая, всепоглощающая, раздирающая резь всё заполняла низ его живота, скапливаясь болевым комом и медленно стекая в разорванный анус. Ещё несколько мучительно долгих мгновений Эллингтон терзал безвольное существо, раскинувшееся на полу, жёстко ухватив сильными пальцами бёдра, однако Джастин уже перестал реагировать, и единственное, что говорило о том, что он ещё в сознании, — это редкие всхлипы и полузадушенные стоны.
Движения стали отрывистее и чаще, бешеный до этого темп, с которым Эллингтон вбивался в задницу, резко замедлился, и Джастин услышал громкий яростный стон. Обильная струя мерзкого семени заполнила истерзанное нутро, и он непроизвольно взвыл, стараясь сжать растянутые мышцы, почувствовав, как жжёт изнутри сперма. Ему казалось, что он разорван на множество кровавых лоскутков. Всё закончилось, но, несмотря на только что сбывшиеся мольбы, желанного облегчения не было.
— Думаю, что найду тебе достойное применение, — хриплый голос капитана прорвался в помутневшее сознание, словно сквозь толщу воды, или же крови. — Ты ведь не против, да, Джастин? Вижу, что тебе понравилось развлекаться. Я знал, что мы найдём общий язык.
В любой другой ситуации приторно-слащавый голос, которым были сказаны последние слова, весьма позабавил бы Калверли: так сильно эта ласково-учтивая интонация шла вразрез с истинной сущностью этого изверга. Той самой, звериной, сущностью, которую «посчастливилось» только что познать на собственной шкуре, а если точнее — заднице; но именно по этой самой причине он не мог оценить грязного юмора. Потому что узнал истинный лик демона, сидевшего в теле этого мужчины, и, увидев — почувствовав! — это, ему стало совершенно не до смеха.
— Мальчик, блядь, ты либо тупой, либо просто хочешь позлить меня? — раздражённо рыкнув, Эллингтон стальной хваткой снова вцепился в горло Джастина, который, в свою очередь, только тихо вскрикнул что-то невразумительное дрогнувшим голосом. — Разве ты за эти прекрасные пять дней, которые любезно гостил у меня, не уяснил одно простое правило? Всегда отвечай, когда я тебя спрашиваю, сучонок!
Он, само собой, не ожидал, что измученный, находящийся на грани болевого шока невольник что-то возразит на это заявление и снова продемонстрирует свой характер, однако это было излюбленным развлечением Эллингтона — заставить во что бы то ни стало, а при неповиновении опять наказать.
— В твоих же интересах, Джастин, делать всё, что я скажу, без выпендрёжа, — он легко притянул обмякшее тело к себе и вытер окровавленный член о щёку Джастина. — Если ты как следует постараешься, то, возможно, я сжалюсь и убью тебя быстро. Когда наиграюсь, разумеется… Уяснил? Так что теперь ты моя личная шлюха — поздравляю! Это лучшее, что могло с тобой произойти. Добро пожаловать на Север!
С этими словами он отшвырнул пленника от себя и, услышав сдавленный болезненный стон, скривил губы в подобии улыбки, довольный проделанной работой.
— М-да, — многозначительно изрёк Эллингтон, застёгивая штаны и поднимая с пола синий мундир, — ковёр ты мне изгадил… Ну что ж. До завтра твоё наказание подождёт, а то ты что-то хреново выглядишь, как бы не сдох раньше времени. Не хочу терять такую потрясающую игрушку, как ты, — он бросил на Джастина беглый взгляд, в котором сквозили цинизм и безразличие.