«Если завтра будет объявлена война и меня призовут в армию, я схвачу штык и всажу его в первое же брюхо», — угрюмо размышлял он.
Парень был крайне расстроен тем, что Крис по каким-то неизвестным причинам пропустил его помолвку, хотя ещё два дня назад клялся, что сам проконтролирует количество алкоголя, которое Джастин будет употреблять, чтобы друг не ударил на светском рауте в грязь лицом.
— Чёртов Гейт! — процедил он сквозь зубы, одним глотком осушив бокал, и сразу же получил неодобрительный взгляд Женевьев, которая зашла в дом вслед за женихом.
При ярком свете они смотрели друг на друга безрадостно и напряжённо. В последние недели она то и дело следовала за своим благоверным тенью, незаметно скользя где-то неподалеку — забавно, тень у тени… Джастин обязательно посмеялся бы над этим фарсом, если бы в ту пору мог улыбаться.
Молодые особы вились вокруг Женевьев роем разноцветных бабочек, наполняя гостиную шумными приветствиями и глупым хихиканьем, расхваливая её белоснежное платье из органди, пестрящее невероятным количеством ленточек, бантиков и оборочек. Что сказать, его невеста была абсолютно подчинена моде, и Джастину оставалось только радоваться, что она тратит свои собственные деньги на все эти украшения и платья, иначе он бы потерял и последнюю рубашку в модных бутиках Парижа. Во все времена закон был лишь один: чем меньше себе отказываешь, тем легче привыкаешь желать всего.
Женевьев выглядела величественно, превосходя в своей привлекательности изнеженную и унылую добродетель местных знатных девушек, которые, в сравнении с ней, были грубоваты и примитивны. Золото и влияние ставили её над этими вульгарными засовами, в которые стучатся мелкие помещики и буржуа, — она едва терпела своё вынужденное общение с людьми не из высшей знати. Ведомая причудливыми капризами, Женевьев обладала всем очарованием, каким только природа могла наделить женщину. Впервые увидев свою наречённую, Джастин был покорён ею — такая девушка была не эскизом, как уроженки штата, а настоящей моделью красоты. Женевьев была высокой и стройной, словно созданной для кисти художника, формы её были округлы и женственны, кожа белее лилии, и казалось, что природа создала её с особым старанием и усердием; её лицо было несколько продолговатым, черты удивительно благородны, всё в ней дышало величием и достоинством: глаза большие, чёрные и полные огня, маленький нос с горбинкой, немного напоминающий орлиный, тонковатые яркие губы.
Но самозабвенное любование довольно скоро сменилось агрессивным отвержением, как только под внешним чудесным образом этой особы открылась гниль её непростого характера. Отношения их находились на остриях штыков. Воздух, которым оба дышали, был горек. Вся спокойная жизнь Джастина была пронизана возросшей до наивысшей степени внутренней нервозностью. Будущие конфликты между ним и Женевьев уже отбрасывали вперёд свои тени, которые смешивались со старыми нерешёнными, и создавали атмосферу, в которой стремление сохранить господство уюта в духе старомодных устоев представлялось чем-то абсолютно бессмысленным.
Джастина выводила из себя её самовлюблённость и бескомпромиссность, даже её акцент казался ему липким, тягучим, режущим слух.
Столько разношёрстного народа Джастин не видел в своём доме со дня рождения Меган, ведь больше сотни приглашённых человек были европейцами, родственниками и друзьями семьи Донохью, и только десятка два — родственниками со стороны жениха. Глядя на этих наглых и заносчивых иностранцев, у Джастина возникало ярое желание вышвырнуть всех этих людей из своего дома, однако воспитание, железным клеймом высеченное в сознании юноши, всякий раз заставляло его, сияя фальшивой улыбкой, одаривать гостей лёгкими, ничего не значащими фразами радушного хозяина. Дамы постарше уже сидели за столами, манерно переговариваясь и обмахиваясь веерами, мужчины, выряженные в щегольскую одежду, льстиво хвалили отменный вкус Джастина, поглядывая на прелестную невесту. Калверли оставалось только кивать и невпопад отвечать какую-то глупость, которую присутствующие почему-то считали крайне остроумной, и каждое его слово подкрепляли дружеским смехом.
«Европейцы — несчастно скучающие, приторные красавчики, кривые псевдоаристократические лицемеры!» — раздражённо думал о них виновник торжества.
Стоило бы отметить, что на этом частном рауте царила полнейшая свобода взглядов и интересов: каждый из этих вольнодумцев говорил, что хотел, делал, что хотел, пил, сколько хотел и, конечно же, пережёвывал свежие слухи, перетекающие к ним из-за границы, по поводу надвигающейся войны с Севером. Теперь темы всех мужских разговоров сводились только к одному. То, что, вопреки мнимому спокойствию, что-то было не так, знал каждый. Каждый чувствовал обман и каждый старался обнаружить его. Стоило бы лишь только приподнять покрывало обыденного умиротворения и потрясти, как наружу должно было бы вырваться нечто другое, неизвестное, угрожающее, о вулканической силе которого в умах людей жило только ужасное предчувствие.
Джастин облегчённо вздохнул, зная, что его репутация смельчака и храбреца выходит далеко за пределы родного Техаса, так что присутствовать на этом очередном собрании, посвящённом войне, ему необязательно, ведь в его смелости и так никто не усомнится.
— Наши представители в Вашингтоне должны прийти к обоюдному соглашению с Линкольном, так что война — это слишком громкое название для обычной потасовки, — раскуривая сигару, говорил отец Джастина.
Плантатор был одним из тех многочисленных граждан Техаса, которые полностью отвергали любые слухи о грядущей битве.
— Джеральд, я вас прошу! — протянул мистер Донохью, откидываясь на спинку глубокого кресла. — После того, как майор Борегар выбил чёртовых янки месяц назад из форта Самтер в бухте Чарлстон, им ничего не остаётся, как сражаться, ведь иначе их ославят трусами на весь свет. Неужели вы не понимаете этого? Война неизбежна, и она вот-вот нагрянет!
В спор по этому поводу вступили несколько англичан, доводы которых вызывали у южан лишь смех да и только, ведь эти иностранцы вообще не имели никакого представления о политике Штатов. Джастин прекрасно знал, что всем собравшимся было свойственно плохо скрываемое пренебрежение к учёности и разуму, а также невероятная национальная гордость, присущая каждому уважающему себя джентльмену. Сам Джастин терпеть не мог эти политические споры и по возможности держался довольно холодно и отстранённо, когда тема вновь сводилась к надвигающейся войне.
Спор грозил перерасти в настоящую бойню, так как разогретые спиртным джентльмены уже начинали кидаться друг на друга чуть ли не врукопашную, доказывая свою правоту и готовность к сражению.
— Господа, — учтиво поспешил откланяться Джастин прежде, чем его, как виновника торжества, ввязали бы во всеобщее безумие, — прошу меня извинить, но я вынужден вас покинуть.
С этими словами он кинулся вон из дома, незаметно сбежав от своих гостей через задние двери. Закружённый, усталый, истерзанный мучительным весельем, он мчался за дом, в беседку у ручья, гордо возвышающуюся среди елей и сосен, где он, ещё будучи маленьким мальчишкой, любил проводить время с самым родным и близким человеком во всём свете — матерью. Иногда Джастин закрывал глаза, и непременно через несколько минут ему начинало казаться, что он до сих пор во власти беспечности, что он почти разрешил проблему собственного существования. Ничто больше не было настоящим, все устои шатались, сердце было открыто, он словно бы цеплялся руками за привычное прошлое, но оно предательски быстро ускользало.
И он нарочно длил этот странный физический обман, так живо всегда переносящий его в область воспоминаний, но когда опять открывал глаза, то снова навстречу Джастину шла однообразная колоннада могучих тёмных стволов. Новая жизнь расцветает перед ним, но только из хаоса, делает бытие глубже и тяжелее, в повышенной температуре волнения сгорает его юношество, попадая под брачный конвейер своей экономической зависимости.