Поцелуй стал более мягким; по мере того как расслаблялся Джастин, губы становились всё менее напористыми, а язык почти ласково очертил десны, прошёлся по скользкой впадине от зуба, который он ему выбил. Воздуха стало катастрофически недоставать обоим. Калверли, почувствовав, как его отпускают, понял, что сейчас просто рухнет вниз, но под ним находился прочный деревянный пол, на котором он лежал, а страх упасть почему-то не отпускал. Эллингтон поднялся на ноги, со странным выражением глядя на распростёртое на полу тело, и Джастин ощутил странный горьковато-терпкий вкус во рту.
Коньяк, кровь и сперма. Преодолев смятение, он попытался встать, тяжело опираясь о стол. Эллингтон не трогал его и спокойно дождался, пока он, собравшись с силами, всё-таки смог выпрямиться. Оба молчали; Джастина трясло от боли и странного дикого желания, зародившегося из гнилого семени, которое, по сути своей, никогда не должно было дать ростка. Он и под дулом револьвера не смог бы признать, что сейчас почувствовал настоящее возбуждение, предательски охватившее его тело. Член дёрнулся, налившись тёплой волной крови, но животный страх и боль пересиливали это плотское желание. Эллингтон молчал, явно что-то обдумывая, снова хмуря брови и слегка прищуривая глаза, спокойно его оглядывал и, наконец, сухо произнёс не своим голосом:
— Я не должен был давать тебе выбор.
Джастин с сомнением огляделся, ища, чем бы прикрыть наготу и изуродованное синяками тело, но странное заявление заставило его содрогнуться и посмотреть опухшими глазами на человека перед ним. Вся его бешеная злость и стыд на миг померкли под пристальными, холодными глазами цвета смарагда, в упор глядящими на него, и в этом взгляде по-прежнему не было злости, уже не было похоти — лишь странный упрёк и ещё что-то неуловимое, чего Джастин не смог разглядеть.
— А разве он был у меня? — спросил он, с вызовом смотря в серое лицо.
— Да.
Короткий ответ был наиболее красноречивым из всего, что мог бы сказать мужчина; Джастин понял, что речь идёт об их первом разговоре, когда его только привели в комнату после неудачного побега. Тогда Эллингтон вроде бы сказал, что оставит ему жизнь, если он сам расскажет о планах Первого Кавалерийского Эскадрона Вирджинии. Всё равно Джастин остался жив, даже сохранив молчание, но при этом потеряв честь и гордость. Теперь он не знал, правильный ли выбор сделал.
— Если бы у меня был шанс вернуть время вспять, то я бы всё равно поступил так же, — вопреки своим мыслям тихо сказал Джастин, неуверенно поднимая штаны с пола.
По рёбрам прошлась острая боль, и он поморщился.
«Это не так, трусливая ты тварь».
— Верно, ты действительно глуп, если просрал выбор быть невольником или умереть свободным, — сказал Эллингтон, делая несколько шагов по направлению к Джастину, замершему в тихом ужасе.
«Не приближайся… Господи, почему он не даёт мне уйти?» Ему неистово захотелось сжать в ладонях голову, закрыть глаза, словно бы это могло помочь спастись, и он безмолвно вопрошал себя с изумлением: таково ли оно и впрямь — то, что названо человеческим милосердием? Он согласен теперь, что это всего лишь пустые слова, которые возможно найти лишь в словарях и поэзии, и сознаётся искренне в своём заблуждении. Александр не обладал милосердием. И потому Джастин боялся его до одури.
— Умереть предателем и трусом, продавшим не только своих людей, но и свою честь! — выдохнул он, отшатнувшись, но тут же почувствовав впившийся в поясницу край стола.
— И где же она теперь, твоя честь? — театрально удивился северянин, приблизившись. — Свобода — это понятие весьма растяжимое. Ты представления не имеешь, что значит свобода. Я вот свободен распоряжаться чужими жизнями, — Джастин ощутил тепло его сильных рук на своей коже, — потому что меня никто не вправе остановить. А тебя держат за шкирку твои же соотечественники; теперь ты им обязан и своим положением.
— Возможно, у вас, на Севере, вместо души камень, а на месте сердец зола, но мы живые люди. Ты можешь измываться надо мной как пожелаешь, у меня достаёт смелости признать это, — на последних словах голос Джастина дрогнул, и он, судорожно сглотнув вязкий ком в горле, продолжил:
— Я твой пленник, и ты, сколько хочешь, можешь терзать моё тело, но ты никогда не получишь мою душу.
— Поэтому тебя надо было сразу убить, — тихо произнес Эллингтон, подняв руку.
Джастин зажмурился, ожидая удара, но вместо этого ласковые пальцы, поглаживая, прошлись по щеке, стирая кровь на потемневшей от ударов коже. Сердце сбилось с ритма, истерично подпрыгнув в груди, и несколько мгновений он не мог заставить себя открыть глаза. Принудив свои опухшие веки повиноваться хозяину, Джастин взглянул на Эллингтона, и ему показалось, что он заметил что-то вполне живое, промелькнувшее у того в глазах так быстро, что не успел разглядеть это «что-то» — оно потонуло где-то глубоко, на дне илистого болота.
— Так доверши начатое! — зло закричал он в лицо своему врагу. — Чего ты медлишь, капитан? Мне всё равно не жить. Не ты убьешь меня, так твои солдаты. Сделай милость, будь любезен.
— Милости достоин только победитель, — во взгляде и словах Эллингтона скользит едкое, словно дым, презрение, похожее больше на насмешку. — Тебя никто не убьёт, пока я этого не прикажу, а я не отдам такой приказ. Не надейся на это, Джастин.
«Сука».
Джастин промолчал, у него просто не было сил спорить или противиться неизбежному: то ли от боли в избитом теле, то ли от морального истощения — он не знал почему, но что-то вынуждало прикусить язык и потупить взор.
Он так и не понял, почему Эллингтон не продолжил развлекаться с ним в своё удовольствие, ведь с содроганием ожидал, что после того позора и унижения, которому подвергся несколько минут назад, последует не менее жёсткая и изощрённая пытка, но капитан лишь глухо, отрывисто произнёс:
— Выметайся. На сегодня мы закончили.
Услышав, что Эллингтон не желает его больше, Джастин едва удержался от вздоха облегчения, стараясь не думать, что это временно и завтра он, возможно, получит вдвойне, но вопреки логике ощущал себя почти счастливым, зная, что у него появился денёк форы.
***
Джастина швырнули за ограждение, и громила-моряк брезгливо кинул ему в ноги какую-то бесформенную кучу старого тряпья.
— Что это? — спросил он, вопросительно поддев пальцем жёсткую тряпку.
— Твоя рабочая форма, — резко ответил сержант и, с отвращением поморщившись, оставил его иронизировать над превратностями судьбы.
«Если этим нельзя удавить капитана, то оно совершенно бесполезно».
У Джастина не оставалось иного выбора, кроме как поднять то, что с натяжкой можно было назвать вещами: ему нечего было носить, а расхаживать в порванных в нескольких местах штанах, с многочисленными кровавыми разводами на заднице, было омерзительно и постыдно. Хотя глупо было думать, что после всего произошедшего это чувство когда-нибудь покинет его. Он был не настолько наивным, чтобы полагать, что ещё имеет хоть каплю человеческого достоинства после всего произошедшего с ним.
Ноги сами привели Джастина к своей яме, где он провёл эту ночь. Он принципиально не хотел отправляться в барак, где когда-то жил человек, умерший по его вине — пусть даже косвенной. И плевать он хотел на приказ Эллингтона.
Джастин натянул рубаху из некрашеной шерсти, мешковатые портки, полотняные подштанники и тряпичные башмаки; близилась зима, и эта форма, видимо, была специально для этого времени года. Минувшая ночь чуть было не доконала Джастина морозной свежестью своего утра, когда он проснулся в первый раз, стуча зубами от холода. Едва ему удалось заснуть вновь, когда мир уже впустил в себя предрассветные сумерки, как его растолкали и поволокли к Эллингтону.
«Лучше бы я замёрз насмерть. Стало бы легче».
До наступления темноты он просидел в яме — элементарно не знал, что нужно делать, куда ему идти. Джастин помнил слова Крысы о том, что здесь необходимо работать, иначе придётся плохо. Хуже стать уже не могло, но ему надо было чем-то себя занять, чтобы отвлечься от мыслей о капитане и его странном поведении. Он поставил на кон свою жизнь и был намерен выиграть этот бой любой ценой, но не знал правил этой проклятой игры и понимал, что один неверный шаг — и можно легко потерять всё. Ему хотелось спать, всё тело ныло, а кишечник протяжно тянуло при малейшем движении, одна рука была разрезана лезвием, другая — опухла из-за сломанных пальцев. Плечо пульсировало болью, но кровотечения вроде бы не было. Он понял, что работать сегодня не сможет. И вряд ли он сумеет обрести эту способность даже через несколько дней.